под ним, пока крепкие пальцы играют с сосками.
Никогда не испытывала подобного. До него поцелуй вызывал минимум чувств, практически никаких эмоций от мокрого рта Дани.
Даня!
Стоит вспомнить, как начинаю сопротивляться. Что я творю?! Я ведь предаю своего парня. Молочу по сильной груди и пытаюсь отстраниться. Не отпускает.
Фиксирует шею рукой, вдавливает меня в себя и бьет в самую глубину языком, добираясь до нёба, рука соскальзывает с груди и проходится по животу, стремится под кромку брюк и трусов. Хватаюсь за огромную лапу и вгоняю ногти, что есть сил.
Я не с ним сейчас борюсь, а с собой. Стыдно, если почувствует, насколько прав в своих предположениях. У меня в трусиках давно все мокро, и я не хочу, чтобы доказательство моего сумасшествия он ощутил на своих пальцах.
Отдергивает руку, хотя ему ничего не стоит сломить сопротивление. Опять хватает меня за волосы, зарывается руками в пряди и массирует кожу головы. Этим выбивает искры, продолжая целовать.
Это не поцелуй. Меня в рот сейчас имеют со всей одержимостью и жестокостью, а я растекаюсь лужей от этой грубости.
Ненормальная.
Внезапно отшатывается от меня. Смотрю в горящие страстью глаза и дрожу. Лицо у него сейчас, как маска натянулось, и скулы стали резче обрисовываться.
Хочу сдвинуть ноги, которые оказались раскинутыми по обе стороны от мужских бедер, но меня всю простреливает болью.
Вскрикиваю…
Внимательный взгляд. Гринвуд за секунду собирается. Отстраняется как-то.
– Дай посмотрю, – говорит уже спокойно, но во властном, повелительном голосе хрипотца. Ловит меня за ногу. Крупные, длинные пальцы, увенчанные квадратными лунками ногтей, не дожидаясь разрешения, прикасаются ко мне и жалят пульсирующим жаром.
Наблюдаю за их движениями. Бросаю взгляд из-под ресниц, украдкой смотрю в скульптурное лицо.
Напряжен, широкие темные брови сошлись на переносице. Ресницы бросают тень на щеки.
Прикусываю губу, наверное, от боли, но ее как таковой сейчас нет. В горле сохнет.
Исследует мою ногу со всей аккуратностью.
Наблюдаю за его действиями с точки зрения будущего врача и замечаю, что эти пальцы знают, что делают. Он давит на нужные точки, прощупывает чувствительность нервных окончаний.
Не удивляюсь. Умеющий шить, умеет и распарывать.
Киллер, работающий на отца, не просто так пользуется расположением Кровавого Вани.
“Кто же ты, Джокер? – задаю мысленный вопрос. – Ты лавируешь на острие, на грани между добром и злом”.
Рассматриваю Гринвуда и никак не могу представить его маленьким мальчиком, слабым, уязвимым, вынужденным скитаться по улицам.
Жестокая жизнь, взрастившая идеального хищника, мимикрировавшего под окружающую среду.
Как это ни странно, у меня нет к нему жалости. Подобные мужчины не способны даже на щепотку вызвать подобное чувство, но мне безумно жаль того незнакомого парнишку, который, судя по всему, был рожден в самом пекле.
Фил хватает мою ногу выше колена и с силой сжимает, оставляя синяки даже сквозь материю брюк. Прикусываю губу, чтобы не стонать. Тело похоже на натянутую тетиву лука, звенящую в предвкушении выстрела в руках опытного стрелка.
Смотрю в холодное лицо профессионала: спокойный, собранный, только глаза горят, как при болезни.
– Посиди полчаса, отпустит, – густой, богатый и чуть хрипловатый голос обволакивает, хочется прикрыть глаза и утонуть в этих интонациях, в которых слышны отголоски минувшей, как буря, страсти. – Ничего серьезного, Маша.
Сумасшедший контраст по отношению с тем, что вытворял минутой ранее.
Бросаю взгляд на свои заляпанные брюки и представляю, в каком сейчас я виде. И все равно даже в пыли и грязи, благодаря его наглости, я замираю под прицелом серебристой глади, в которой мерещится чисто мужской интерес и страсть.
Смотрю в стальные глаза и дух захватывает от его молчаливого откровения. Он хочет меня. Любую. Грязную. Чистую. Здоровую или же с больной ногой.
Страшно. Он страшный.
Что-то в нем цепляет и заставляет злиться на себя и выплескивать свой гнев на него.
Прикусываю губу в нерешительности. Слов нет. Где-то внутри меня сгущается страшная неудовлетворенность, из-за которой хочется уколоть Гринвуда за то, что опять украл поцелуй, подавил, заставил хотеть многое…
Но я молчу. В его глазах вижу, что лимит уступок пройден.
Спровоцирую и сразу же выполнит угрозу.
Вся эта ситуация настолько мучительна и сладка, что я поджимаю пальцы на ногах и дышу через рот, чтобы не чувствовать глубокий, горько-пряный запах Гринвуда.
Он не для меня. Я не для него. Мы разные и… я не знаю, смогу ли сопротивляться этому шквалистому напору…
Не успеваю сориентироваться, как вновь оказываюсь на руках. Напрягаюсь вся, готовая отбиваться.
– Не кипишуй, – строгий голос, и Фил делает несколько шагов в сторону. Уносит с солнца, которое уже начало припекать, сажает меня в тень дерева. Стоит рядом. На Демоницу мою смотрит.
А у меня как-то запал помотать ему нервы пропадает.
С трудом отлепляю взгляд от него, смотрю, как моя лошадка тихо пощипывает траву и осознаю.
Если бы этот несносный парень не оказался бы рядом и не схватил меня в полете, быть бы мне сейчас переломанной.
– Мне очень жаль, Фил, что у тебя так все сложилось…
Леденею от того, что ляпнула. Не понимаю, как эти слова слетают с губ.
Резко оборачивается ко мне и ввинчивается графитовым взглядом. Кажется, что секунда и достанет свою пушку и изрешетит ядовитыми пулями.
Хищники не нуждаются в жалости.
Джокер выбивает из колеи. Кажется, что обдумывает что-то, погруженный в себя. В эту самую секунду, несмотря на всю его безбашенность, в нем чувствуется железная выдержка, стержень, характер. Его не прогнуть, не заставить. Такие всегда сами по себе.
Димитрий такой. Типаж похожий.
Секунда и его отпускает. Улыбается, сверкая сексуальной ухмылкой.
– Никто не выбирает, где ему родиться, принцесса. Судьба такая у меня. Я не в обиде. Не с чем сравнивать. А ты, глупышка, кончай со своими закидонами. У тебя карт-бланш на жизнь. Золотой билет. Меняй отношение и не изображай из себя жертву. Я это к тому сказал, чтобы Рыжинка не думала о себе, как о запертой в замке принцессе.
Фыркаю.
– Не боись, если что, дракон в штанах у меня конкретный имеется.
Не могу сдержаться и хохочу в голос его пошлой, неприличной шутке. Резко прекращаю смех, когда ловлю пылающий взгляд, опять замерший на мне. Как-то резко становится грустно.
– А ты? Ты принял свою судьбу? – срывается с дрожащих губ.
Смотрит на меня внимательно и улыбается шире.
– Что я, принцесса? Я киллер. У меня никогда выбора не было. Либо сдохнуть в трущобах, позволить, чтобы перемололи и выбросили, или окрепнуть и встать костью поперек горла. Быть ассасином. С моей
