Читаем без скачивания На кругах времен (Сборник) - Юрий Греков

Неизвестный постучал опять. Куртис, прижимаясь к стене у окна, приподнялся на цыпочки и шепотом спросил в сторону открытой форточки:

— Кто там? Что нужно?

— Нужен господин Куртис,-так же шепотом отозвался неизвестный и чуть громче спросил: — Это вы?

— Ну, я, Куртис, — согласился, продолжая держаться под прикрытием стены, дон Эдуардо.

— У меня к вам поручение.

— Приходите завтра в контору. — Едва Куртис успел это сказать, как рама вдруг подалась, и через подоконник тяжело перевалился человек. У дона Эдуардо обмякли ноги, в животе заныло.

Нежданный и незваный гость вежливо поклонился и подал ему длинный узкий конверт. Куртис машинально надорвал край, вытащил плотный листок и пробежал пяток строчек, отпечатанных на машинке:

«Мой дорогой племянник! Вне всякого сомнения, ты не подозреваешь о моем существовании. Но, надеюсь, наша встреча состоится в ближайшие часы, и тогда ты многое узнаешь. Подателю письма можешь доверять безоговорочно. Твой дядя».

Чувство, мгновенно охватившее дона Эдуардо, было чем-то средним между бессильной яростью и глухим разочарованием. Злость и разочарование Куртиса понять нетрудно: вроде замел следы, если не навсегда, то уж, во всяком случае, надолго, и тут на тебе — разыскал-таки, старая перечница!

Лет восемь назад дон Куртис едва не стал миллионером. Очень даже мог стать, но тем не менее не стал, а взамен лишился тысячи монет, выложенных, чтобы откупиться от чересчур проницательного чиновника из комиссии по борьбе с наркотиками. Монеты он, правда, выложил не свои, а одолженные у дядюшки под фальшивые векселя.

Куртис уперся взглядом в строчку — «…надеюсь, наша встреча состоится в ближайшие часы». Сюда едет, что ли? И тут до него дошла некоторая странность обращения: «Дорогой племянник…» Старый Куртис так написать просто не мог. «Отродье дьявола, вонючая свинья» — другое дело. Так, помнится, обращался к нему дядюшка в одном из писем, нагнавшем его, когда он вояжировал то ли из Сан-Фелипе в Ныо-Джерси, то ли из Коботы в Торвилл. Потом… что за черт:

«…ты не подозреваешь о моем существовании». Столько лет бегать от того, о чьем существовании не подозреваешь? Нет, тут что-то не то. Дон Эдуардо, несколько обессилев от попыток сообразить, в чем дело, присел на подлокотник кресла. И тут гость заговорил, раздельно произнося слова с каким-то странным выговором:

— Ваш дядя ждет вас.

— Какой дядя? Где? — вскинулся Куртис.

— Это станет вам ясно чуть позже. Пока я уполномочен сказать: вы не подозреваете, что ожидает вас.

— Что?

— Власть, — спокойно сказал гость. — И все остальное…

Странный посланец решительно шагнул к двери. Куртис, чуть ошарашенный навалившимися на него непонятностями, покорно двинулся за ним. За соседним забором звякнул цепью и заворчал Консул — здоровенный дог, охраняющий покой отставного полковника национальной гвардии Пшют-та.

Незнакомец вынул из кармана крошечный аппаратик, крутнул диск. И мгновенная тошнота, как воздушная яма. Куртис почувствовал, что его подхватили под локоть, и пошатнувшись, устоял. Незнакомец, увидев это, отпустил его локоть и отступил назад. Куртис огляделся по сторонам:

широкая асфальтированная улица, двумя рядами тусклых фонарей уходящая вдаль. За фонарями по обеим сторонам мостовой густела темнота, в которой угадывались дома, — кажется высокие, во много этажей. Но не успел дон Эдуардо удивиться, как увидел, что из-за крыши невидного в темноте дома выплыла щербатая луна, а следом… вторая! Не успел Куртис ни удивиться, ни испугаться странностям, вдруг обступившим его, как, тихо урча, подкатил длинный серый автомобиль, и спутник почтительным жестом приоткрыл дверцу…

Куртис украдкой поглядывал в окошко: так и есть — две луны. И оттого, наверное, что автомобиль то и дело сворачивал, виделось Куртису, что первая щербатая — луна выписывает восьмерку в черном беззвездном небе, а вторая вроде бы норовит то ли наперерез ей, то ли пристроиться в пару…

…Машина тихо скользнула в темный безлюдный переулок и остановилась у ступеней, полукругом поднимавшихся ко входу, похожему на гостиничный. Стеклянную, слабо освещенную изнутри дверь никто не распахнул перед ними — она распахнулась сама. Правда, Куртис заметил, как провожатый наклонился к какой-то пупырчатой бляхе на косяке и что-то промычал.

В конце длинного, крашенного серой краской коридора провожатый, остановившись перед массивной дверью, снова что-то бормотнул, — и дверь отошла. После тускло освещенного коридора яркий свет, ударивший из дверного проема, заставил дона Эдуардо зажмуриться на мгновение. Перешагнув порог, он огляделся со вновь вспыхнувшим недоумением: огромная комната, скорее даже зала, а не комната, совершенно пустая — ни стола, ни стула. Голые белые стены. Шагах в двадцати на желтом паркете черное пятно. Куртис вгляделся:

посреди комнаты прямо на полу стоял телефонный аппарат.

Провожатый наклонился, взял трубку, молча что-то выслушал, положил трубку и обернулся:

— Мне приказано оставлять вас один. Я уйду, наберите номер 12-34-56-78…

Дон Эдуардо мелкими шажками, — как бы не поскользнуться, — подошел и, дождавшись, когда дверь закрылась, поднял трубку, подержал, приложил к уху, потом повертел, разглядывая, и, наконец, решившись, набрал номер.

В трубке щелкнуло. И негромкий, какой-то жестяной, голос сказал: Здравствуй, племянник… Куртис вежливо ответил:

— Здравствуйте…

Голос ровно, без всякого выражения, продолжал:

— Не перебивай меня. Не отвечай мне. Этого не нужно. Я тебя не услышу. Все, что я хочу тебе сказать — магнитозапись. Я обманул тебя, пообещав скорую встречу. Этой встречи не будет… почему — об этом позже. Но мне нужно было обеспечить твое согласие. Обман этот — пустяк. А если учесть, что получаешь ты — то он и вовсе благо…

Жестяной голос умолк. Дон Куртис перевел дыхание, и в это мгновение в голове у него всплыл во всей своей пугающей недвусмысленности вопрос: да что это с ним приключилось?

Голос в трубке возник снова:

— Но к делу. Меня зовут Готлиб Гуртис. В 1942 году я был на твоих крестинах а Хальтштадте, и с той поры я не видел ни тебя, ни твою матушку — мою дорогую сестру Генриетту. — Голос умолк.

Куртис был ошеломлен. — На каких крестинах?! Матушка его, Сильвия Куртис, а не какая-то там Генриетта, благополучно скончалась незадолго до войны. А о помянутом Хальтштадте ни он, ни тем более матушка его, за всю жизнь не ездившая дальше соседнего городка Катапульта, и слыхом не слыхивали! Голос заговорил снова, но дон Эдуардо все еще лихорадочно соображал: какие крестины, и чьи это крестины, если в сорок втором году ему, дону Эдуардо Франсиско Адолфо Куртису, было уже далеко за двадцать?..