За то время, пока я жил с уже разведенной и одинокой Татьяной, я понял две важные вещи. Первое – надежда должна быть реальной и не предлагающей никаких экстремальных решений. Никаких «полетов на Луну», в крайнем случае, в Тверскую область за грибами, чтобы отвлечься от переживаний. Второе – гастрономическая терапия губит не только тех, кто ею спасается, но и окружение. Спастись от навязчивой идеи «жевать понемногу, но все подряд» практически невозможно. Кусочки, половинки, дольки, конфетки, печенье, яблочки – все это разложено по всему дому, как приманка для слабохарактерных особей. Татьяна, пребывая в своей депрессии, ела немного. Но все время. Как и курила. Мне казалось, что это не человек, а робот, на котором отрабатывают жевательные и дыхательные функции. Мне некогда было следить за ее фигурой, других забот хватало, но то, что она менялась внешне, было очевидно даже самому невнимательной зрителю. Для меня, с моей строжайшей диетой, это было просто мучением. Результатом долгих разговоров стали завтраки, во время которых на столе не появлялось ничего, кроме моего разрешенного меню. Сегодня это правило также не было нарушено.
– Если я тебе не мешаю, поживем еще под одной крышей. – Я улыбнулся. Кстати, делать вид, что одинокая и брошенная женщина нарасхват у мужчин, – это одно из основных правил посттравматического лечения.
– Не мешаешь. Мне не так страшно. И потом, заботиться надо же о ком-то… Я же совсем одна…
Еще чуть-чуть, и все пойдет не так, как надо!
– Господи, я же опаздываю! – Я посмотрел на часы и мастерски «отыграл финал». – Забыл сказать, сегодня к нам приезжает Барышев, известный режиссер-постановщик. Авангардист. Собирается ставить «Спартака». Видимо, будет присматриваться к народу… Так что мне пора.
Я вышел из дома довольный собой. Слез не было, скандала и упреков не было, наживка для размышлений была вброшена. Впрочем, наживка была абсолютной реальностью – режиссер действительно должен был смотреть артистов труппы. Уже шагая по улице – моим правилом стало ходить пешком до работы, – я подумал, что, наверное, я очень похож на мужа вздорной жены. «Как долго ты так протянешь? А не переехать ли тебе?! Может, напроситься в авангардный балет?!» – все чаще думалось мне по утрам.
Еще через полтора года я не выдержал. Впрочем, особой вины Татьяны Николаевны в этом не было. Она «окуклилась» в своих переживаниях, ее собственный разрушенный мир занимал ее гораздо больше, чем внешняя среда. Судя по разговорам, которые мы вели с ней по утрам и вечерам, она по-прежнему предъявляла счеты отцу и обижалась на мою мать. Но все же ее воспитание и мое присутствие не давали раскрутиться маховику откровенной родственной войны. К тревожной домашней обстановке я привык, как моряк привыкает к шуму волн. В тот момент меня гораздо больше заботило мое положение в театре.
А там, надо сказать, мои дела обстояли не так хорошо, как прогнозировали когда-то мои педагоги. Закончив, несмотря ни на какие семейные передряги, академию, я был приглашен танцевать в Мариинку. По большей части нас, выпускников, занимали в кордебалете, но было несколько человек, которые, еще учась, стали танцевать главные партии.
– Видишь ли, любой артист балета пребывает в перманентном беспокойстве, – предупреждал меня мой педагог, – он всегда ждет, всегда боится, всегда разочарован. Он ждет хорошую партию, боится травм и конкурентов и разочарован результатом. Это профессия повышенного травматизма и психологической нагрузки.
По молодости я не очень прислушивался к этим словам, но, попав в театр, сразу же ощутил напряжение.
Мой сольный театральный дебют в виде гламурного принца в одной из классических постановок имел успех и весьма «звонкие» отзывы. Несколько статей в солидных газетах, сюжет на телевидении. Но промелькнувший эпитет «новый молодой Нуриев» был явным комплиментом и авансом. Я это знал как никто другой. Я был не очень доволен собой – казалось, что еще чуть-чуть, и танец будет иметь почти идеальный рисунок. Но именно это «чуть-чуть» и не получалось. Егор, попавший в этот же театр со мной, просиживал часами на моих репетициях.
– Не понимаю, вроде все хорошо, но вот… – Друг крутил пальцами, стараясь подобрать правильные слова. – Ты пробуй… Или, наоборот, дай себе отдых, переключись на другое.
Но внутри меня не было «мотора», не было движка, который разогревал бы мои движения. Я танцевал легко, свободно, но не более того. Я танцевал без своего лица. В этом смысле Егор меня обскакал – его манеру, его артистизм спутать было нельзя. У него было свое письмо, почерк, а у меня были прописи – ровные, гладкие, правильные и совершенно обезличенные.
– Рисунок его танца не идеален, но подобные ошибки можно принять за стиль. Это свойство таланта, – так говорили в театре, – и он азартен.
Пока я учился в училище, пока вокруг меня были однокурсники, пока речь шла о соревновании однокашников, мне было легко. Как только я оказался на профессиональной сцене, все усложнилось. Рядом со мной оказались танцоры талантливые и жесткие, многие из них были старше меня и уступать роли не собирались. Планку они поднимали высоко, даже рискуя сами ее сбить, но и ставки были велики. Все чаще я вспоминал кличку, данную мне Егором, – Пломбир. «Мягкий, сладкий, растекающийся!» – это я на сцене и за сценой. Попав в театр, я вдруг обнаружил, что мне не хватает энергии, запала, злости. Я мог быть требователен к себе, дрессировать себя, но к коллегам я обнаруживал неожиданное благодушие. Я не чувствовал конкуренции, но не потому, что мне не было равных, а потому, что не хотелось ничего доказывать, хотелось просто танцевать. Мне не хотелось думать, что я лишен артистического тщеславия, удобней было полагать, что за все годы обучения, а это было больше десяти лет, за все эти годы укрощения тела и характера, я притомился. Достигнув определенной технической высоты, захотел насладиться процессом танца. Не преодолевать, не доказывать, не соревноваться, а просто танцевать. Понимая исключительность выбранной профессии, я вдруг захотел работать, как слесарь-сантехник, – поменять кран, шланг, подводку. И все это спокойно, без творческого надрыва. Потом мне стало казаться, что такое мое настроение – это следствие безостановочной гонки за результатом – «плие» глубже, «фуэте» четче, «шанжман де пье» выше! Балет и профессиональный спорт – ближайшие родственники. Все, чему нас научили в классах – отточенности плавных движений, устойчивости поз, чистоте вращений и поворотов, – все это помогло скоординировать силу и гармонию движений. Нас приучили к тому, что этим мы должны заниматься каждый день, несмотря на успехи. И так называемый класс, то есть основа балетных движений, для меня был как чистка зубов. Но от выступлений на сцене мне хотелось получать удовольствие, использовать то, чем я уже овладел, наслаждаться достигнутым. Говорят, это бывает со многими молодыми артистами балета. Они с удовольствием учатся, но оказываются не готовы к профессиональному занятию балетом, поскольку именно этот вид искусства подразумевает безостановочность роста и неослабевающий творческий азарт. Иконами в этом смысле были Плисецкая и все тот же Барышников. Совершенствуя свою балетную форму, они сумели сохранить свое лицо. К моменту выхода на большую сцену они утомляются и теряют запал. Второе дыхание открывается тогда, когда начинается борьба за главные партии, когда, освоившись в театре, начинаешь понимать, что «начало конца», то есть закат творческой карьеры, начинается ровно в тот день, когда ты пришел туда.
