Как-то мы подошли к такому острову на «Дельфине». Только не было красных крыш и дороги — все здесь выглядело первозданным. Я знал: самые малые острова превратили в заповедники — места пока достаточно и на космическом кольце.
Валентина оказалась на «Дельфине», а я сошел на берег и попросил часа через три забрать меня. Я шел по теплому песку и радовался: похоже, что мечта моя осуществилась, остров был передо мной, и темные птицы кружили вдали, у невысоких скал. Я искупался в лагуне и растянулся на пляже. Но солнце припекало, и пришлось перебраться к скалам — там были и зелень и тень.
Я задремал. А когда открыл глаза, то увидел у самого уреза моря Валентину. Но возвращаться мне было рано: едва ли прошел час с тех пор, как я стал робинзоном.
Валентина что-то искала: низко наклонялась, разглядывала песок и ворошила его ладонью. Я думал, она собирает ракушки или камешки: это детское занятие удивительно шло длинноногой барышне в модном купальнике. Но я ошибался: в левой руке она держала сумочку вишневого цвета с узким ремешком и туда ссыпала то, что находила на берегу. Прошло полчаса. И вовсе незаметно было, чтобы сумочка стала тяжелее или сколько-нибудь наполнилась добычей. Это ее так занимало, что я решил подобраться ближе и раскрыть маленький секрет, тем более что она вряд ли бы меня заметила. И вот я увидел: она собирала песчинки; пристально всматривалась, сортировала песок на ладони, даже дула на него, выбирала какие-то невидимые крохи и прятала их.
Я улыбнулся. Валентина, кажется, охотилась за редкостями. Найти звучащую песчинку непросто. Даже миллиард кварцевых или гранатовых осколков не заставит заговорить звукоскоп, если только не повезет. Это не синтетические пылинки, которые иногда специально рассыпают в заповедных лесах, в разных глухих чащобах, на звериных тропах и на дне рек. Едва видимый элемент памяти записывает звуки. А если их много, то, собрав вместе, можно составить полную картину, представить и полет птиц, и ход рыбы (рыбы тоже издают звуки!), хорошо бы, конечно, все это видеть, но сто раз услышать тоже неплохо.
Валентина надеялась на чудо. Найти именно такую песчинку, какая ей была нужна, очень трудно. Звук может сохраниться в кристаллике с определенным набором примесей, но чаще всего его не удается усилить даже с помощью самого чуткого прибора. Разве только если охотник родился в рубашке. Да и что может остаться на морском берегу от прошлого: шум прибоя? плеск ленивой рыбы? раскаты грома и рокот тропического ливня? Они повторяются вновь и вновь и скорее стирают следы времени, затушевывают его приметы. Неужели ей посчастливится?
…Совсем рядом поднималось над синим зеркалом вод зеленое закатное зарево. Берег, золотистый пляж вызывали далекие воспоминания о каком-то заколдованном парке, где исчезает время, превращаясь в мириады песчинок, где пролетают с криками птицы, махая радужными крыльями, садятся на песок, клюют песчинки и опять улетают в дальние страны, унося груз времени. Будто бы живет такой зачарованный сад только настоящим: войди — и забудешь все на свете и будешь думать только о том, что увидишь там: о пальмах, о ласкающихся пушистых зверях, о бесконечной пряже лучей, посылаемой солнцем для румяных пригожих прях, дев из сказок.
А вода — это продолжение мира надводного. Кажется, в зыбких летучих волнах найдешь и солнце, и птиц с чарующими голосами, и прях, заклинающих невесомую пряжу (она ссыпается к их ногам пушистыми блистающими куделями, а белые руки их тянут нить с золотого веретена). И послушно вращается солнце, уступая ласковому понуканию тонких пальцев. И скатывается с чаши небесной все ниже!
Околдованная видением этого сада, Валентина вошла в воду.
Ближний к воде ее след на песке быстро размыло водой. Она казалась мне белой свечой с золотым огнем волос. Была она нага и шла в лагуну неторопливо, качая легко головой, подставляя ветру копну волос, но ветер не давал прохлады; все было здесь сейчас сказочным, песенным, кукольным, неправдашним. Она побежала, взметая коленями белые брызги, рассыпая перламутровую пену, окунулась радостно и поплыла. Ее голова двигалась над синью навстречу багровому шару, рассыпающему последние лучи в зеленом закатном просторе.
Я вышел из-за скалы, и, когда голова Валентины скрылась вдали, приблизился к урезу воды. Переоделся, проверил лучевой пистолет, вспомнив об акулах, о кальмарах, что днем спят в подводных пещерах, в страшных норах в зыбучем иле, а вечером устремляют глаза, полные мрака и злобы, к поверхности вод, к гаснущему солнцу и светильникам звезд. Правда, встречался я с чудовищами морскими только на страницах старых романов.
Свет над морем стал тускнеть, солнце тонуло, когда стала приближаться к берегу точка — голова Валентины. Я видел, как она выходила из воды. Песок был еще очень теплым и грел, наверное, ее ноги. Потому она шла медленно и на пути своем сгребала песок ногами и сгибала шею под тяжестью мокрых волос.
Она сняла камешек со своего светлого платья, достала какое-то необыкновенно широкое полотнище, ослепительно белое, пушистое, но разодранное в клочья, как парус в бурю, — сквозь дыры я видел угасший закат. Вытерла шею, прикоснулась к волосам большим гребнем, подняла с земли круглое металлическое зеркало, заколола волосы лиловым цветком и легла на теплый песок. Медленно подняла колени и опять стала сгребать камешки и песок. Потом повернулась на бок и, закрыв голову руками, как-то странно зажав шею запястьями, уткнулась в песок и застыла. Мне казалось, что она крепко закрыла при этом глаза и вслушивалась в слабые звуки моря, может быть, в шорох кустов за голой прибрежной полосой. Сильный порыв ветра изогнул зеркало лагуны, измял его. Вода тотчас стала темной, свинцовой. Валентина быстро встала и побежала за улетающим от нее платьем. Догнала и наступила ногой. Вернулась к тому месту, где лежала на спине, где остались гребень с раковинами и зеркало с коралловой ручкой. Расчесала волосы, опять заколола их цветком, расставила ноги и с минуту стояла под ветром, медля, уступая его давлению и снова выпрямляясь, закрыв глаза. Быстро накинула платье, побежала по берегу, по сырому песку у самой кромки воды. Уронила туфли, нагнулась, подняла, улыбнулась чему-то.
Надела мокрые туфли и пошла, оставляя следы от каблуков, а ноги согнуты в коленях, и губы синие от холода, и на плечах парус разорванного белого полотнища — наверное, последний крик пляжной моды.
Я вышел из-за камня. Окликнул ее. Она посмотрела в мою сторону. Но не улыбнулась и не сказала ни слова. Глаза серые, серьезные, губы синие… Потом пошла вдоль берега. Я пошел за ней следом. Она вдруг испугалась, прибавила шагу, побежала. Впереди мелькало светлое платье и длинные светло-бронзовые ноги, уносившие ее от меня.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
