— Ну, чего же ты молчишь? — сказал Шишкин. — Может быть, не хочешь сахару?
Вместо ответа Лобзик снова потянулся к сахару.
— Нельзя! — закричал Шишкин строго. Лобзик в испуге попятился и принялся молча облизываться.
— Ну, говори «гау-гау»! Говори «гау-гау»! — приставали мы к нему оба.
— Не понимает! — воскликнул с досадой Шишкин. — Надо его как-нибудь раззадорить. Слушай, сейчас я буду дрессировать тебя, а он пусть смотрит и учится.
— Как это ты будешь дрессировать меня? — удивился я.
— Очень просто. Ты становись на четвереньки и лай по-собачьи. Он посмотрит на тебя и выучится.
Я опустился рядом с Лобзиком на четвереньки.
— Ну-ка, отвечай: сколько здесь сахару? — спросил меня Шишкин.
— Гау! Гау! — ответил я громко.
— Молодец! — похвалил меня Шишкин и сунул мне в рот кусок сахару.
Я принялся грызть сахар и нарочно громко хрустел, чтоб Лобзику стало завидно. А Лобзик с завистью смотрел на меня, и у него даже потекли слюнки.
— Ну, смотри, Лобзик, теперь здесь остался один кусок сахару. Гау — один. Понимаешь? Ну, отвечай: сколько здесь сахару?
Лобзик нетерпеливо фыркнул, зажмурился и стал стучать по полу хвостом.
— Ну отвечай, отвечай! — твердил Шишкин.
Но Лобзик никак не мог догадаться, что ему нужно лаять.
— Эх ты, бестолковый! — сказал ему Шишкин и снова обратился ко мне: — Ну, отвечай ты!
— Гау! — закричал я, и опять кусок сахару очутился у меня во рту.
Лобзик только облизнулся и фыркнул.
— Сейчас мы его раззадорим, — сказал Шишкин. Он снова положил на табурет кусок сахару и сказал:
— Вот, кто первый ответит, тот и получит сахар. Ну, считайте.
— Гау! — закричал я.
— Вот молодец! — похвалил Шишкин. — А ты остолоп! Он взял кусок сахару, медленно поднес к носу Лобзика, пронес мимо и сунул мне в рот. Я опять громко зачавкал и захрустел сахаром. Лобзик облизнулся, чихнул и смущенно затряс головой.
— Ага, завидно стало! — обрадовался Шишкин. — Кто лает, тот и сахар получает, а кто не лает, тот сидит без сахару. Он снова положил перед Лобзиком кусок сахару и сказал:
— Считай теперь ты.
Лобзик облизнулся, затряс головой, встал, потом сел, фыркнул.
— Ну, считай, считай, иначе не получишь сахару! Лобзик как-то напрягся, подался назад и вдруг как залает.
— Понял! — закричал Шишкин и бросил ему кусок сахару.
Лобзик на лету подхватил сахар и проглотил в два счета.
— Ну-ка, считай еще раз! — закричал Шишкин.
— Гаф! — ответил Лобзик.
И снова кусок сахару полетел ему в рот.
— Ну-ка, еще разочек!
— Гаф!
— Понял! — обрадовался Шишкин. — Теперь у нас пойдет паука.
В это время вернулась мать Шишкина.
— Почему сахарница на столе? — спросила она.
— Это я взял немного сахару, чтоб выучить считать Лобзика.
— Еще что выдумал!
— Да ты только послушай, как он считает.
Шишкин положил перед Лобзиком кусок сахару и сказал:
— Ну-ка, скажи, Лобзик, маме, сколько здесь кусков сахару?
— Гаф! — ответил Лобзик.
— И это все? — спросила мама.
— Все, — сказал Шишкин.
— Не многому же он у вас научился!
— А что ты хочешь? Ведь Лобзик — не человек Сейчас он научился до одного считать, потом мы научим его до двух, потом — до трех, а там, глядишь, он и все цифры, выучит.
— Глядишь, придется мне от тебя сахарницу прятать, — сказала мама.
— Я ведь не для себя беру, — обиделся Шишкин. — Я для науки.
— «Для науки»! — усмехнулась мама. — А свои уроки ты сделал?
— Нет еще, сейчас буду делать.
— Ты ведь обещал, что к моему приходу у тебя всегда будут уроки сделаны.
— Будут, будут! Это я только сегодня забыл из-за Лобзика.
— Ну, смотри же! Если не будешь уроки делать вовремя, то не разрешу тебе брать сахар и сахарницу спрячу.
Мы с Костей засели делать уроки вместе, потому что он ведь даже не знал, что задано, а на другой день принялись продолжать обучение Лобзика.
— Надо учить его не только сахар считать, а чтоб он понимал цифры, — сказал Костя.
Мы взяли кусочек картона, написали на нем цифру «один» и показали Лобзику.
— Во г это, Лобзик, цифра один. Все равно что один кусок сахару, — сказал Шишкин. — Ну, говори: какая это цифра?
— Гаф! — ответил Лобзик.
— Молодец! Это он сразу понял, — обрадовался Шишкин. — Теперь перейдем к цифре два.
Он положил перед Лобзиком два куска и сказал:
— Считай!
— Гаф! — ответил Лобзик.
— Неправильно! Ты говоришь — один, а тут два. Что нужно ответить?
— Гаф! — снова ответил Лобзик.
— «Гаф»! — передразнил его Костя. — Где же тут «гаф», когда здесь «гаф-гаф»? У тебя на плечах что: голова или кочан капусты?
— Гаф! — ответил Лобзик.
— Затвердила сорока Якова одно про всякого! Где ты гут видишь один? — закричал Шишкин. Лобзик в испуге даже попятился.
— Ты не кричи, — говорю я. — С собакой надо вежливо обращаться, потому что она будет бояться и ничему не научится.
Шишкин снова принялся объяснять Лобзику, что один — это один, а два — это два.
— Ну, считай! — приказал он ему.
— Гаф! — снова тявкнул Лобзик.
— Еще раз! Еще! — подсказал я. Лобзик покосился на меня. Я закивал головой и заморгал глазами. Тогда он несмело тявкнул еще раз.
— Вот теперь — два! — обрадовался Шишкин и бросил ему кусок сахару. — Ну-ка, считай еще раз. Лобзик пролаял еще раз.
— Еще раз! Еще! — зашептал я снова.
— А ты не подсказывай ему! — говорит Шишкин. — Он сам должен знать. Отвечай, Лобзик! Лобзик пролаял еще раз.
— Правильно! — сказал Шишкин. — Только ты должен лаять два раза подряд.
Он снова заставил его считать. Лобзик и на этот раз пролаял раз, а потом увидел, что мы от него еще чего-то ждем, и пролаял второй раз. Постепенно мы добились, что он лаял два раза подряд, и перешли к цифре «три». Занятия пошли так успешно, что в этот день мы выучили все цифры до десяти, но когда стали на другой день повторять, то оказалось, что у Лобзика все в голове перепуталось. Когда показывали ему цифру «три», он отвечал, что это четыре, или пять, или десять. Когда показывали десять, он говорил, что это два, короче говоря — молол разную чепуху. Костя злился, кричал на Лобзика и воображал, что это он назло ему отвечает неправильно. Иногда Лобзик отвечал правильно, но, наверно, это получалось случайно, а Костя говорил:
— Вот видишь, ответил правильно — значит, знает, какая это цифра, а спроси его в другой раз, ни за что не ответит. Такой прохвост!
Он подозревал, что Лобзику просто надоело учиться и он нарочно дает неправильные ответы, чтоб к нему не приставали. Вот, например, Костя показывает ему цифру «пять», а Лобзик отвечает, что это четыре.
— Да не четыре, Лобзик, посмотри хорошенько, — говорит ласково Костя.
Лобзик снова отвечает, что это четыре.
— Ну, не глупи, Лобзик, ты же сам видишь, что это не четыре, — уговаривает его Костя.
«Четыре», — упрямо твердит Лобзик.
— Дурак! — начинает сердиться Костя. — Считай правильно, тебе говорят!
«Четыре», — отвечает Лобзик.
— Вот я дам тебе четыре раза по шее, тогда узнаешь, как злить человека! Вот скажи еще раз четыре, я тебе покажу!
«Четыре», — опять повторяет Лобзик.
— Ты видишь, что он со мной делает? — кипятится Костя. Он берет цифру «четыре» и показывает Лобзику:
— Ну, а это, по-твоему, какая цифра? Лобзик отвечает, что это пять.
— Вот видишь! — кричал Костя. — Когда ему показывали пять, так он все время твердил, что это четыре, а когда показали четыре, он говорит, что это пять! А ты говоришь, что он это не назло мне делает! Я знаю, почему он на меня злится. Утром я нечаянно наступил ему па лапу, так он запомнил и теперь мстит мне.
Я не знал, хитрил Лобзик или не хитрил, но было ясно, что из нашей дрессировки никакого толку не вышло. Может быть, мы с Шишкиным были плохие учителя, а может быть, сам Лобзик был никудышный ученик, не способный к арифметике.
— Может быть, лучше признаться маме да идти в школу? — сказал я Косте.
— Нет, нет! Я не могу! Теперь я уже столько прогулял. Мама как узнает, так и не знаю, что с нею будет. Шуточка дело! Если б я один день прогулял.
— Тогда, может быть, рассказать Ольге Николаевне и посоветоваться с ней? — предложил я.
— Нет, мне стыдно говорить Ольге Николаевне.
— Ну, если тебе стыдно, то, может быть, я расскажу ей?
— Ты? Выдавать меня пойдешь? Знать тебя не хочу больше!
— Зачем, — говорю, — выдавать? Вовсе я не собираюсь тебя выдавать. Ты сам говоришь, что тебе стыдно, ну я бы и сказал, чтоб тебе стыдно не было.
— «Стыдно не было»! — передразнил меня Шишкин. — Да мне в двадцать раз стыдней будет, если ты скажешь! Молчал бы лучше, если ничего не можешь придумать умней!
