Астарт на мгновение увидел в толпе Ларит и Эреда. Лицо Ларит блестело от слез.
Повстанцы выслушали пылкую речь, но все-таки избрали Верховного жреца. Им стал раб по прозвищу Мем-Молитва, как самый рассудительный и набожный из повстанцев.
К полудню был казнен последний ростовщик островного Тира. Горожане стали расходиться по домам. Мелкие торговцы, ремесленники, земледельцы, поливальщики террасных полей, мореходы, лесорубы, приказчики, писцы считали дело законченным. Не ломать же устои жизни, не выдумывать же иную власть и не искать же другого царя — где есть гарантия, что не будет хуже? Да и как скажутся нововведения на промыслах и торговле, на доходах, на вере в богов, на всем, что устойчиво, что привычно, как давняя короста, с которой сжился и которую содрать — больно…
Горожане расходились толпами, кучками, поодиночке унося оружие и награбленное добро, бахвалясь и переругиваясь, прославляя богов, даровавших прекрасный случай поживиться чужим, и проклиная соседей, урвавших больше других.
— Куда вы? — орал Хромой с башни. — А кто будет защищать Новый Тир? Где я наберусь воинов? Предатели?
— И совсем мы не предатели, — доносилось в ответ, — мы продавцы.
Дворец визиря представлял собой массивное каменное сооружение в модном в ту эпоху архитектурном стиле Бет-Хилани («хетском»). Собственно дворец — это большое, в два этажа, здание, к которому примыкал вход в виде арки с боковыми башнями. Суть дворца — огромный пустой зал, в верхних перекрытиях которого, по обыкновению тех времен, гнездились совы, а по стенам сновали ящерицы — самые привычные домашние животные античного человека. (Еще были в моде ежи и собаки).
Крутая лестница вела наверх, все самое ценное хранилось там: деньги, драгоценная утварь, личное оружие хозяина. И еще наверху были женские покои, где, как правило, проводили время женщины и дети. Ценности помещали в сундуки, которые выполняли роль сейфов. В подсобных помещениях размещались кухня, ванны, туалеты. В подвале — продовольственный склад. Зерно и жидкости хранились в сосудах высотой в человеческий рост. Сосуды закапывались в землю до горловины. В те времена еще не придумали буфеты, полки, шкафы…
Дворец был окружен высокой крепостной стеной, совершенно нелепых, с точки зрения геометрии, очертаний в плане. Внутри стен кроме дворцового комплекса, роскошного сада и скромного храма богу-покровителю неизвестный строитель поместил несколько дворов, казарму телохранителей господина и целый квартал хижин для рабов, челяди и мастеровых.
И вот за стенами такого дворца укрылась горстка восставших рабов. В большинстве своем рабы в те времена не были людьми, умирающими от невзгод и непосильного труда, не были той категорией людей, лишенных всех материальных и иных благ, которым оставалось бы одно: свобода или смерть. Раб имел кусок хлеба, крышу над головой и семью. Его принуждали заводить семью, ибо дети его — прямой барыш хозяину. Рачительный хозяин содержал скот свой в чистоте и сытости, так же он относился и к рабу. Часто свободный крестьянин желал быть рабом, чтобы быть сытым и не зависеть от урожаев своего участка земли, от случайностей, связанных с непогодой, засухой, нашествиями вооруженных соседей… Но в рабство принимали сильных и умелых, и не каждый крестьянин удосуживался ярма. В те времена рабство не исчерпало всех своих возможностей, поэтому бунт рабов в Тире был бунтом одиночек, которые поднялись в своем сознании выше своей эпохи. Их уже не устраивало, что раб — не человек, что хозяйский кусок хлеба — слишком ничтожная плата за личность. Их не устраивало, что в рабстве дурак становится мулом, а умный — бездельником. Не устраивало получать в награду за покорность атрибуты скотского счастья. Во все времена человек, лишенный свободы, глубоко чувствует ее прелесть. Только одни готовы заплатить самой дорогой ценой за мгновение свободы, другие спешат найти смысл в том, что дано судьбой…
Вокруг крохотного островка рабской вольницы бушевал враждебный, предательский Тир. На материковую часть города отовсюду стекались толпы вооруженных купцов, мореходов, ремесленников и даже рабов и того разношерстного люда, который испокон веков проживает и кормится на базарных площадях городов Азии. Люд, поддержавшие повстанцев вначале, теперь были против них, и самые крепкие головы бунтовщиков не могли понять, почему же так вышло.
Астарт прекрасно понимал, что бунт — это смехотворная возня мухи со слоном, что Тир, владыка морей, одним плевком раздавит жалкую горстку смельчаков. Но он испытывал гордость и необыкновенный подъем оттого, что эти обреченные люди вверили ему свои судьбы. И теперь нет сил, которые сломили бы его, заставили бы сложить оружие или предать…
— В этом дворце мы продержимся хоть сто лет, — с уверенностью заявил Хромой. — Вина и еды достаточно, вода есть.
— Без чужой помощи не продержимся, хоть швыряй мы в тирян свиными окороками и лей им на головы вино, — сказал Астарт, — нужно поднять рабов в других городах.
— Я отправил самых ловких парней во все крупные города Финикии и филистимского побережья.
— Продержимся, — неторопливо, с непоколебимой уверенностью произнес новый Верховный жрец Мем, и его глаза недобрым пламенем ожгли Астарта. — Устроим молебен, принесем жертвы… Отец наш Мелькарт не оставит нас. Он дарует нам победу…
— Проклятье, — сказал Астарт, остывая. — Почему боги любят пустые казаны? Дальше звук разносится?
Мем поплевал в разные стороны, очищая себя от скверны, и произнес с чувством:
— Господи, Ваал небесный, не слушай этого человека. Его язык — не наш язык, его речи — не наши речи… — Мем бесконечно сожалел, что Астарта выбрали шофетом.
По грязным каменным плитам дворца ползал крошечный младенец с расцарапанными в кровь щеками.
— Чей? — недовольно произнес Астарт, указывая на него.
Мем подхватил малыша на руки, погладил его редковолосую голову жесткой, натруженной ладонью. Лицо Мема сразу обмякло, стало простым и домашним.
— Сей отрок — сын почтенного раба-египтянина по имени Хнумабра, — сказал он.
Астарт вспомнил этого раба, узкогрудого, пожилого и сутулого, который, прожив в Тире большую часть жизни, так и не научился говорить по-финикийски. Хнумабра стал знаменит — это он открыл ворота крепости, впустив ночью бунтовщиков.
— Унесите его куда-нибудь, — проворчал Астарт. — Начнется беготня, раздавит какой-нибудь безголовый и не заметит.
И словно в ответ на его слова на разные голоса закричали сторожевые на стенах.
— Идут! Идут!
Из-за примыкающих к площади строений высыпала беспорядочная пестрая толпа — муравьиная армия на гладкой крышке стола. В приземистую массивную башню возле дворцовых ворот с глухим тряским грохотом что-то ударило, рассыпалось на множество осколков, подняв облачко каменной пыли.
