Обретя твёрдую почву под ногами, Юкка заодно обрёл и свою прежнюю походку. Он вышагивал по асфальту Вильямсбурга словно молодой гангстер, полный амбиций и помыслов. Я же, как и прежде, двигался чуть позади разболтанным шагом юного повесы без определенных жизненных ориентиров. Вдоль автомобильных дорог лежали знакомые трупики задавленных зверьков. Лаки пояснил, что это еноты. Они находились на разных стадиях разложения и мы, регулярно проходя мимо, с интересом наблюдали за их эволюцией.
— Крошка енот, — приговаривал Юкка, присев на корточки рядом с трупиком с серым ушком, который ещё вчера был свеженький, а сегодня уже полон белых червей.
— Смерть порождает жизнь, — Юкка сковырнул червей палочкой.
— А я считаю, что это опоссумы. По крайней мере, мне это слово больше нравится — опос-сум, — рассуждал я, разглядывая другого мёртвого меховика с белым хвостиком, который пару дней назад был жирный, а теперь сдулся, как мяч.
Так прошла первая неделя в мотеле «Джордж Вашингтон Инн», расположенном на улице Пакахонтас-трэйл в колыбели американской демократии городе Вильямсбурге.
Первая любовь
Простыни. Наволочки. Пододеяльники. Постелил — разгладил — заправил. Полотенца: три для душа, два для рук, два для лица. Так в каждой комнате.
Юкка в это время натирает до блеска фаянс раковин. Моет кафель и полирует специальной пеной тумбочки около кровати.
— Слушай, расскажи про первую любовь, — попросил я друга.
— Про свою?
— А про чью же!
— Про свою потом расскажу, а вот был у меня одноклассник, Митя Чирков. У него шланг был двадцать два сантиметра! В четырнадцать-то лет! Мы мерили!
— Повезло парню, — задумчиво проговорил я.
— Повезло… он из-за этого пидорасом стал!
— Почему?
— Первая любовь! — усмехнулся Юк. — Ему одна девочка нравилась, Маша Запашная. Однажды они пошли на чердак… Ну и он ей там всё порвал на хрен.
— Хреново.
— Не то слово, хреново! У них обоих это был первый раз! Машу потом родители в другую школу перевели. Больше Митька её не видел, а девок стал бояться, как огня. Комплекс вины, наверное. В прошлом году он, кстати, прыгнул из окошка. После того, как вместе с братом укокошил своего папашу.
Я скомкал грязные простыни и швырнул в коридор.
— А мне отец рассказывал, как их прапоры нажрались, а когда водка кончилась, надели на члены бутылки.
Юкка внимательно слушал. Я продолжил.
— Зачем им это понадобилось, не известно. Потом они и сами понять не могли. Короче, оказалось, что бутылки не снимаются. Вызвали «скорую».
— Ну что, орлы?! — приговаривал доктор, пристально разглядывая «больные» места. Так и сказал «орлы»! Прапоры пили водяру «Белый орёл»!
— Сняли? — спросил Юкка.
— А ты как думаешь?! — расхохотался я на его вопрос. — Льдом обложили и сняли. Великая вещь медицина.
— Слышь, а ты не гонишь? — Юкка вдруг засомневался. — Ты когда водочную бутылку последний раз видел? Туда член не засунешь!
— Ты чё! Зуб даю! — я перекрестился на католический манер, как делают итальянские футболисты после гола. — Про этот случай вся часть говорила! Спьяну и верблюд в игольное ушко пролезет — не заметит! Тем более, засунуть всегда проще, чем вытащить.
— Да уж… И как они после этого?
— Нормально, один потом рассказывал, что у него с тех пор слегка влево косит, но это, даже хорошо, женщин интригует.
— А первая любовь тут причём?
— Ни при чём. Просто после твоего рассказа вспомнилось…
Мы призадумались.
— Знаешь, а я лет в десять был влюблен в Алену Апину из группы «Комбинация», — нарушил тишину Юк.
— Два кусочека колбаски… — пропел я. — Да, крутые были времена.
Я подтыкал одеяло, а из туалета доносилось равномерное шуршание Юккиной тряпки о фаянс. В памяти всплыла одна история, самая трепетная история из моей жизни…
Впервые отец повёз нас с матерью на море, когда мне было девять лет. Крым ещё был нашим, и мы поселились на турбазе для офицеров бронетанковых войск неподалёку от Ялты. Жилось нам прекрасно, по утрам солдат из части отвозил нас на «уазике» на пляж, перед обедом забирал, а после опять отвозил и оставлял уже до вечера.
Я ползал в пене прибоя, собирал камушки, а отец шутливо кидался в меня медузами. Однажды нас даже покатали на пограничном катере. Летели искрящиеся брызги, и катер сильно ударяло о волны.
Однажды, когда мы вечером возвращались с пляжа, я развлекался тем, что, понарошку, «обстреливал» прохожих из маминого солнечного зонта. «Ду-ду-ду! Тра-та-та! Бдышь-бдышь!», — я представлял себя пулемётчиком бэтээра, разящим душманов. «Бубух»!!! — я «кинул гранату». Горная южная природа и трясущийся «уазик» подстёгивали воображение. Какому русскому, пусть даже ребёнку, оказавшемуся в горах не приходит мысль о непокорных маджахедах и нашем героическом экспедиционном корпусе. Родители меня не одёргивали, прохожие крутили пальцем у виска. И тут произошло чудо; красивая дама, ровесница матери, с загорелым телом спортсменки, ответила мне. Я «всадил» в неё целую «очередь», целясь в обтягивающую футболку и белые шортики, а она… Она пригнулась, уклонившись от воображаемых пуль, сложила ладони вместе, образовав «пистолет», и сделала один единственный выстрел. От неожиданности я застыл, разинув рот. Дама усмехнулась, подула на «ствол», расцепила ладони и поправила тёмные очки. Она «убила» меня. «Уазик» вошёл в поворот, я высунулся по пояс из окошка… «Саша, а ну залезай обратно»! — рассердилась мать.
С тех пор я видел много красавиц, но пуля той, с крымского побережья, навсегда засела в моём сердце.
Была не была! Раз уж речь зашла о первой любви… Я рассказал эту историю Юкке.
Из туалета донеслось.
— Что за сопли, чувак! Стрелять в девять лет из зонтика по бабам! Ха-ха! Я ещё в нулёвке лазил пальцами в пизду Нины Майоровой.
Это был нокаут.
— А кто такая Нина Майорова… учительница? — услышал я свой упавший голос.
— Одноклассница! — Юкка торжествовал. Хрупкая карта моей первой любви была бита.
Что нам нравилось, а что нет
Вставать приходилось рано, чтобы не мешкая убирать комнаты, из которых съехали постояльцы. Ведь в любой момент могли появиться новые. Юкка, с волосами торчащими во все стороны, ворочался в кровати. С утра некоторые люди никак не могут подняться. Юкка из таких.
— Пора работать!
На это Юкка мычал что-то несуразное и отворачивался. Так случалось каждое утро. Устав от попыток растормошить сонного друга, я распечатывал из полиэтилена одноразовый стаканчик и наполнял его ромом. На первые деньги мы купили большущую бутыль и сунули в морозилку. Бутыль удавалось выдернуть не сразу, морозилка закрывалась неплотно, и внутри нарос целый сугроб. Рома я лил немного, только чтобы мозги просветлились. Дальше сыпал лёд и, подумав, наливал ещё чуть-чуть рома.
Юкка дёргал ногой в полудрёме. Я усаживался на диван и отхлёбывал из стаканчика.
По утрам я ходил голым. Но в тёмных очках. Голым приседал и отжимался. Голым делал йоговскую гимнастику. Голым чистил зубы и язык. Язык надо чистить ложечкой, так как на нём за ночь образуются всякие мерзкие грибки, которые начинают тухнуть и из-за чего изо рта воняет. От нечего делать я накладывал на волосы питательную маску. Так проходило каждое утро до тех пор, пока зелёные электронные цифры часов не показывали восемь двадцать пять. Тогда я швырял опустевший стаканчик в ведро и решительно подходил к Юкке.
— Вставай, козёл ленивый! Работать пора! Вставай мудота!
Юкка продирал глаза, ржал и закуривал сигарету. Потом он начинал передвигаться по номеру, то и дело доставая из трусов хуй и помахивал им, как танцовщицы кабаре помахивают тросточками. Я ждал у двери, поигрывая ключом. Перед выходом Юк брал свою единственную футболку с надписью «Хочешь разбогатеть — спроси меня как!» (такие нам выдали в Москве перед отправкой) и тщательно натирал ею ботинки. Другой обуви у него не было, а у истинного джентльмена ботинки всегда должны сверкать. Закончив с обувью, Юкка разглаживал футболку и натягивал на себя. Я отпирал дверь, и мы выбирались из своей берлоги на раскаленный асфальт двора.
— Хаускипинг! — с этим кличем мы врывались в чужие двери. Мало ли кто ещё спал или трахался. Надо было объявить, что идут уборщики.
Юкка предпочитал убирать комнаты, где жили чёрные. Он мыл ванны, а от чёрных остаётся мало волос. Практически ничего. После белых дамочек целые клоки собираешь, а после чёрных — пара завитков.
— Смотри, — иногда Юкка показывался из очередной ванной комнаты, держа оранжевой резиновой перчаткой очередной большущий колтун, обронённый очередной блондинкой.
— Бэ-э-ээ, — издавал я блевотные звуки и Юкка снова исчезал в ванной удовлетворённый.
