Читаем без скачивания А потом пошел снег… (сборник) - Анатолий Малкин

Это было так страшно, что сидеть рядом – а он уже примостился в ногах на диване – он не смог, вскочил и ушел на кухню, потом в кабинет, где тупо просидел у компьютера до поздней ночи.

После его ухода телевизор был включен на полный звук, что-то кричали у Малахова, зудели в новостях, потом танцевали то ли на льду, то ли еще где-то.

Потом наступила тишина – она засыпала мгновенно и спала крепко, – сегодняшние события не изменили ее натуры.

Он сидел и думал над тем, что, видимо, в ее теле произошла какая-то необъяснимая химическая реакция, в атомах или клетках что-то поменялось или исчезло, или что-то в мозгу побежало не туда и теперь в спальне на полезном для осанки ортопедическом матраце лежала не она, не его известная до вздоха, до движения ресницы, до любой синей веночки Ирка-Иришка.

По-другому объяснить себе то, что происходило, он не смог.

И в этот вечер, и еще несколько мучительных суток он верил, что это именно так.

Зяблик позвонила поздно, совсем ночью. «Как она узнала? И от кого? Это невероятно, никто ведь не знает еще?» Зяблик никогда раньше не звонила ему домой. Она точно знала, что, как и когда можно делать, а чего делать нельзя, и это было ему удобно – никто не стремился разрушить налаженную семейную жизнь ни из тщеславия, ни из глупости, ни из каких-либо других чувств.

Он мгновенно ответил, выскочил сначала на кухню, потом в халате и тапках побежал на лестницу. Там он и сидел на выщербленном подоконнике рядом с мусоропроводом, ежился от сквозняка, дувшего из дыр в переплете окна, и тихо пересказывал то, что случилось.

Она говорила с ним мягко, но уверенно, объясняла про жену – почему и зачем та это делает, и как быть дальше – с чужой жизнью проще разбираться, чем со своей.

Говорила она все правильно, мудро, с точным знанием мотивов поведения женщин, в подобных ситуациях сама, дескать, так поступала, правда, никогда не делала последний шаг – можно отомстить, но убивать мужчину за то, что он мужчина, – это уж чересчур.

– Понимаете, в этой ситуации любая женщина будет на стороне Ирины Ивановны, потому что мужчины виноваты всегда, женщины копят обиды долго, и она вам вставила правильно. И я была бы на ее стороне, если бы это были не вы. С вами так нельзя. Какая, к черту, любовь на шестом десятке?

– Ну, это ты не знаешь.

– Знаю – не знаю, но так заявлять мужу и ломать все – зачем?

– Полюбила и сломала.

– Она-то, может, да, хотя это надо будет еще посмотреть, что там и как, а он, тот… Он полюбил? Что у него за словами? Да и как это без подготовки, в лоб. Дурость какая-то, она же не девочка! Так только быков валят на мясокомбинате.

Зяблик была в любимом Тунисе на отдыхе с семьей, но ушла к морю, плюнув на конспирацию, и говорила с ним уже битый час. Наконец, вздохнув, сказала, что меняет билеты, и, несмотря на его вялые уговоры не делать глупостей, велела ждать, не сдаваться, держать марку, быть сильным и уверенным, иначе, как она сказала на прощание, его растопчут, сделают слабым и униженным, а таких мужиков не любят.

– И я не буду, ты понял?

Она впервые сказала ему ТЫ, хотя история их отношений перевалила за пять лет, но до сих пор она обращалась к нему на вы, даже когда это казалось невозможным. Но радости от этого ТЫ он не ощутил, он так отупел за этот день, что ему было не до ее любви.

– Я… Ладно, конечно. А когда ты приедешь? Скоро?

– Да, скоро. Потерпи, хорошо?

– Хорошо…

Он был благодарен за то, что с ним поговорили, его выслушали, поняли, но слова уходили из трубки, а он оставался один на один со своей ситуацией. Его совсем повело… Он хотел побежать сейчас же туда, в спальню, что-то сказать, обнять, просить прощения за все, что было и чего не было, готов был согласиться с тем, что она имела право так поступить, но что-то вдруг заартачилось внутри, он увидел себя рядом с кучей окурков на полу, начал их подбирать, открыл крышку мусоропровода и от громкого противного скрежета металла очнулся окончательно. Он ясно представил себе ее лицо, глаза ее после того, как она проснулась бы, ее голос, который слышал, когда он делал то, что ей не нравилось (а в последний год ей не нравилось вообще ничего), распахнул халат, подставил голую грудь под ледяной сквозняк и студил себя, пока не зазнобило от холода.

Потом вошел в тихую квартиру, поймал себя на том, что пробирается в темноте на цыпочках. «Вот ведь козел! И чего пригибаешься? Его «в это самое», а он все старается». Упал на диван и заснул.

Как начиналось с Зябликом, или Подругой – так шифровалась она в разговорах с Николаем, – он не помнил. Иногда Зяблик ему рассказывала что-нибудь интересное из прошлого, она-то помнила все до мельчайших подробностей, и тогда он тоже начинал вспоминать, но обрывками, словно память его была устроена особым образом и оставляла в своем архиве только очень ему нужное, полезное. Он почему-то хорошо помнил про разные места, где побывал, работая на Севере, и очень любил поболтать про атомные ледоколы и приключения в холодных морях. Но про Зяблика он помнил только в объеме двух-трех последних лет их встреч, однако не сокрушался по этому поводу, знал, что он для нее так много значит, а потому она прощала ему эту небрежность. Наверное, пока прощала.

Он привык, что его прощают женщины. И хотя он не был образцом верности в физическом смысле этого слова, но, как многие, да почти все мужчины, считал, что главное – это твердо знать, где твой дом, заботиться всерьез только о жене и защищать ее, как танк. Это было ему понятно и после двух первых браков решено навсегда.

У него было, ну, не то чтобы много, но достаточно увлечений, иногда даже довольно продолжительных. Сама его работа, склад характера, основательность, надежность и врожденная жантильность (так говаривала его мамочка) давали массу возможностей, да и парень он был не то что красивый, но настоящий, как сейчас говорят – мачо, а их женщины ценят, это для них поважнее любви, к которой они относятся не так, как мужчины, и о которой порой думают и говорят со смешком.

Женщины вообще ко всему относятся иначе, считая мужские оправдания всего лишь увертками, что и доказывали ему неоднократно, но понимать это начинаешь, когда сердце становится более важным органом, чем член. Вот и Иришка – его чуть не вывернуло наизнанку, когда он вспомнил, как она произносила слово «солнышко» в телефон тому ДРУГОМУ – доказывала ему сейчас это таким образом, что легче было бы умереть.

Зяблик тоже говорила о любви, но вкладывала в это слово какое-то такое значение, которое мужчине не кажется любовью, по крайней мере любовью к нему, единственному, ради которого, ну и так далее. Скорее любовь для Зяблика сначала была игрой, чувством детским, даже смешным: надо же, дядька, да какой! ну ничего себе, сумела я учудить! А с ним хорошо, интересно – он был непонятным, другим, странным, увлекательным, она не знала таких, не видела там, где жила, и даже секс с ним казался ей приключением.

Это потом она начала понимать его и ценить. Он многому ее научил, многое в ней открыл такого, что она считала невозможным или стыдным и что оказалось частью прекрасного и вовсе не животного начала.

Это потом, взрослея рядом с ним, она начала видеть отличие этих отношений от скучного повторения, которое ей было назначено жизнью. Зяблик была, естественно, замужем. И все-таки для нее в слове любовь, как он думал, главными были ее собственные чувства. Она очень ценила свою любовь к нему.

Он был у нее, и этого оказалось вполне достаточно. И все же она стремилась закрепить его за собой, желала первенства в обладании им, обожала его уверенность и силу, понимая, что с ним ей не страшно. А она ему нравилась своей невероятной взбалмошностью, коротким своим дыханием нравилась, и, что зря говорить, она была и нежной, и стеснительной, и по большому счету очень чистой девочкой. Но когда он вдруг оказался свободным, когда это свершилось и вот оно – забирай, владей, заботься, люби, – вот тут она растерялась.

И испугалась.

Сосчитав все плюсы и минусы – а Зяблик была еще и очень современной женщиной, для которой умение выживать в этом страшном мужском городе стояло на первом месте, – она определила для себя, что надо быть подле, не отпуская его, но не переходя при этом определенных границ. Как только дело доходило до принятия какого-то важного решения, у нее сразу начинались странные головные боли, и он, видя, как ей плохо, замолкал, делал вид, что шутит, она делала вид, что верит ему, и всякое такое, но держать равновесие становилось все труднее.

Он всегда был всем нужен, но только в связке с чем-то: с его умением говорить, или с его знакомствами, или с его возможностями, но при этом часто отпугивал людей своей энергией и даже усидчивостью – называл себя каменной задницей, – пугал серьезным желанием прикрепить особо избранных к себе на всю оставшуюся жизнь.