Северо-восточную часть села занимала 4-я Кубанская дивизия, штаб корпуса занимал центр села, а моя дивизия — юго-западную окраину села.
На рассвете 6 февраля (простояли мы в Красной Поляне больше трех дней), пользуясь туманами, противник напал на село Красная Поляна. 4-я дивизия и штаб корпуса без боя ушли к селу Летницкому, не дав об этом знать начдиву 2-й Кубанской (мне). Узнав о появлении противника с северо-восточной окраины села, я бросился туда с двумя полками, атаковал его, и он поспешно начал отходить обратно, но в это время пулями я был ранен и принужден отъехать назад. По полкам прошел ложный слух, что начальник дивизии убит, и полки начали отходить. Этим воспользовался противник и энергично перешел в наступление.
Конная сотня противника бросилась на группу казаков (12 человек), находящихся у места моей перевязки, но я, оголенный до пояса для перевязки, был спасен 1-й и 3-й сотнями 1-го Кубанского полка, которые атаковали сотню красных и в рукопашной схватке наполовину ее уничтожили (9 февраля).
10 февраля, после этого события, бригада 2-й Кубанской Дивизии, собранная начдивом, медленно и с промежуточным боем начала отходить к селу Летницкому. Поручив части командиру 1-го Кубанского полка, я вынужден был сойти с коня и на фаэтоне прибыл в Летницкое, где нашел на церковной колокольйе командира корпуса генерала Науменко. На ночь все части корпуса собрались в Летницком, а на рассвете 11 февраля я был спешно эвакуирован в Армавир.
13 февраля от села Летницкого части 2-го Кубанского корпуса без особого отпора противнику отошли на побережье Черного моря в район Туапсе, где и произошла трагическая сдача Кубанской (армии. Подробностей отхода корпуса и вообще всей армии и позорную сдачу ее красным я не знаю, так как там не присутствовал.[51] Эвакуировавшись после ранения в селе Летницком в Армавир, я увидел и узнал, что наступил конец борьбы с красными и существования нашей армии на этом фронте, да и на севере, Откуда доходили слухи, что красные теснят Добровольческую армию на юг к Крыму.
Уже тогда у меня зародилась мысль в случае краха армий уйти с единомышленниками в горы и организовать борьбу в защиту поруганной чести Родины, но головокружительные события на фронте и в тылу, развал армии и растерянность главноначальствующих (в то время главкомом был еще генерал Деникин) путалЯ планы.
Как снег на голову упал — свалился в Армавир 4-й корпус Донской армии, действующий в районе Ставрополя. Части корпуса (вместе с командующим) хлынули из Армавира на Туапсе.
Имея сведения, что в Баталпашинском отделе находятся целые казачьи и горские части, я поспешил туда. Проезжая с 15 казаками через свою родную станицу Баталпашинскую, я был арестован толпой казаков и иногородних этой станицы, но по выяснении моей личности толпа устыдилась, и я был освобожден.
Атаман Баталпашинского отдела генерал Абашкин[52] оставил свой пост и скрылся на Теберде.[53]
Его заместитель полковник Гречкин[54] был совершенно растерян и не знал, что делать. Я предложил ему присоединиться ко мне, но от моего предложения он уклонился — и я заключил, что он намеревался сдаться красным, что и случилось через несколько дней, по занятии станицы красными.[55]
Противник в это время был еще у станицы Невинномысской. Почувствовав настроение жителей и их полную растерянность, я решил оставить мысль о продолжении борьбы и быстро двинулся на станицу Отрадную с тем, чтобы в Майкопском отделе нагнать отступающую армию. В ауле Тахтамышенском (на реке Зеленчуг) я встретил Карачаевскую бригаду под командой полковника Мурза-Кулы Крым-Шамхалова,[56] который совершенно не был ориентирован в общей обстановке на фронте. Им уже был выработан план отойти в горы и распустить своих всадников по домам; о самостоятельной борьбе с красными он и слышать не хотел.
Из Отрадной я двинулся на станицу Вознесенскую, где чуть было не попал в плен красным, занявшим уже эту станицу. Геройское поведение моего конвоя спасло положение, и я через станицы Упорную, Каладжинскую двинулся дальше, чтобы соединиться с отступающими.
В Упорной встретил казаков, бежавших из станицы Лабинской, которые сообщили мне, что наши части в районе этой станицы имели неуспешный бой с надвигающимися в большом количестве силами противника и отошли спешно дальше, в направлении станицы Белореченской. Передо мной для выполнения своей цели был свободный путь через горные станицы к Майкопу, но, прибыв с конвоем в станицу Каладжинскую, решил план переменить (не хотелось мне покидать свою землю и родную Кубань!) — уйти в горы и, временно скрывшись, начать борьбу с красными. Это решение я привел в исполнение.
Глава 2
Мое восстание на Кубани
(март — октябрь 1920 года)
Крах Белого движения на Южном фронте В Кубанской области
К концу борьбы с большевиками на Кубани в 1919–1920 годах, после занятия красными Ростова при генерале Деникине, последняя надежда возлагалась на формирование Кубанской армии (чьим командиром вначале назначался генерал Шкуро), которая бы, конечно, сыграла громадную роль, и фронт, возможно, был бы спасен. Казаки вовремя не отзывались на объявленную мобилизацию, да это было, видимо, и по вкусу правящим кубанским кругам — все взялись за ум только лишь в январе и феврале 1920 года, но уже было слишком поздно, так как борцы против большевиков неудержимо потекли к берегу Черного моря.
Из сформированных частей лучше других был 2-й Кубанский корпус, но и он держался одними только лабинцами (2-я Кубанская дивизия), так как кавказцы (4-я Кубанская дивизия) дали 30 процентов мобилизованных казаков.
Я в этом корпусе командовал 2-й дивизией и откровенно скажу, что если бы у нас в январе месяце было шесть таких дивизий, как это предполагалось, то красные не ступили бы своей ногой на кубанскую землю. «Один в поле не воин» — так было и с нами. Идеально продвинувшись почти до реки Маныч, казаки не увидели ни справа, ни слева ожидаемых частей, настроение понизилось — и достаточно было одного неудачного боя для 4-й дивизии, как казаки начали массами дезертировать. Оторванность корпуса, дезертирство казаков и наглость противника принудили нас к отступлению, хотя, правда, и медленному. Но отступление совершенно отняло надежду на успех!
При приближении фронта к Армавиру я по нездоровью и семейным обстоятельствам двинулся в Кисловодск, но большевики уже были недалеко от него, и я повернул назад, из станицы Бекешевской обратно, имея цель присоединиться к отступающим частям в станице Лабинской.
Дальше еду к станице Упорной, где случайно соединяюсь с разъездом, высланным горским штабом для связи с правым флангом отступающей армии, и с ним проезжаю Упорную, совершенно замершую.
Ночью выезжаю в станицу Каладжинскую — слышны крики, пьяные песни и стрельба. Как выяснилось, это была Хоперская бригада, ушедшая из Лабинской. Не желая сталкиваться с пьяными, я переночевал на окраине станицы и, выехав с рассветом через Ахметовскую, на третий день прибыл уже совершенно измученный в Преображенский женский монастырь (в Карачае на реке Теберде).
По пути в станицах Преградной, Сторожевой и Зеленчукской наблюдал поголовное пьянство и заметил враждебность ко мне (здесь казаки меня не знали). Всюду ожидали большевиков, страх был приметен на лицах почти всех — поэтому, вероятно, и напивались! «Пропивали свою свободу» — как говорили.
Многие казаки из страха не оставались в станицах перед приходом «товарищей», а уходили в горы выжидать развязку. Прибыв в монастырь, я окончательно решил остаться на Кубани. Все это происходило в конце февраля — начале марта 1920 года.
Позже тронулся в Карачай (горный район в верховьях реки Кубани), главным образом потому, что этот район был труднодоступен для большевиков — ркасные скалы и дремучие леса, а кроме того, меня здесь знали пять-шесть карачаевцев; они были моими хорошими знакомыми с молодых лет. Отступали в горы и небольшие партии казаков. У меня была мысль приступить немедленно к организации борьбы, но, вспомнив пьяные гульбища в станицах и встречая целые партии пьяных, уходящих в леса, отогнал от себя эту мысль и решил выжидать.
Полковник Крым-Шамхалов отошел со своими горцами и приставшими казаками в верховья Хасаута, в село Хасаут-Греческое. Уверенности в успехе у него не было, а уходить надо — Хасаутское ущелье одно из лучших для обороны. Думая, что на Хасауте что-либо выйдет, я предпринял поездку туда. Проделав вместе с группой мне преданных казаков с трудом один переход (все было занесено сугробами снега), мы заночевали.
На ночлег ко мне в карачаевский кош (скотный двор в лесу) подъехал полковник Крым-Шамхалов, распустивший горцев и казаков. Группа его офицеров (70–80 человек) ушла горами через Лабинский перевал, некоторые прошли в Грузию, а многие разбрелись по кошам и горным хуторам. Передохнув, Крым-Шамхалов выехал к себе домой в верховья реки Теберды (Тебердинский курорт). Ночью ко мне прибыл офицер-карачаевец Бабла Кочкаров, который уговорил меня ехать к нему.
