Мысль о нырянии возбуждала Гранта, а вот мысль о пребывании там Кэрол Эбернати — нет. Почему же он не смог сказать ей об этом? Объяснить, что хочет, предпочитает ехать один? Он не мог.
Его любовница первой уехала во Флориду, сев за руль своего маленького «Мерседеса» и отправившись со двора своего дома, стоявшего почти прямо напротив дома, который она нашла для Гранта. Ему нужна была буквально секунда, чтобы поздно вечером прошмыгнуть через улицу, когда Хант уже спал; но сколько бы он там ни был, он всегда возвращался к себе перед рассветом. Гранту всегда нравилось вставать на заре. Думая об этом, он с Хантом стоял у нее во дворе, когда она отъезжала, помахивая рукой. Когда машина тронулась, она послала ему тайный нежный, влюбленный взгляд, зажегший ее темно-коричневые глаза и подчеркнувший, как заметил Грант, обидчивые складки на щеках, которые закрепились за последние шесть или восемь лет. Она чувствовала, что он ее не любит, и она старела. Потом он снова перешел через улицу и провел с карандашом в руках пять дней за перепечатанной рукописью новой пьесы, добавляя и выбрасывая по слову то там, то здесь, с удовольствием перечитывая еще раз законченную работу, которую, как он не раз думал в отчаянии до сих пор, он никогда не закончит. Всегда возникало печальное чувство, когда пьеса завершена и ее надо отдавать публике. Она перестает принадлежать тебе, она теряется. Затем он собрал чемодан, последний раз напился с Хантом и поехал на вокзал, охваченный диким желанием послать к черту Индианаполис, помчаться в Нью-Йорк и быстро улечься в постель, мечтая еще разок пожить для себя, что и означало — улечься в постель.
Фигура на полу в отеле Нью-Вестон снова застонала. Улечься? В постель?
Его разбудил дежурный в восемь тридцать утра информацией, что его вызывает Майами. Он отказался отвечать, велев дежурному сказать, что его нет, принял душ, побрился, а затем, тяжко прокашляв сигаретноспиртовую хриплость, снял трубку и позвонил Лаки Виденди.
3
Позднее Лаки сказала, что именно хриплость в его голосе покорила ее и что она вообще позволила ему продолжать разговор, а не бросила тут же трубку только потому, что хриплость голоса в трубке была столь сексуальной и возбуждающей, что это поразило ее и заставило слушать. «Это было мое несчастье», — ухмыльнулась она тогда, легко пробежав рукой по его животу вниз, к паху, и целуя в середину груди. «Мое счастье!» — возразил Грант и прижал рукой ее руку там, где она была, не позволяя ей ни убрать ее, ни остановиться. «А оказалось, что это всего лишь сигареты и виски!» — улыбнулась она.
Обычно она не делала таких вещей, не часто захватывала его так, и потому Гранту это нравилось. Чаще она как бы ожидала, что ее возбудят, а затем поиграют с ней; как будто пассивность была прерогативой женщины и она, если хотела, пользовалась ею. Грант иногда замечал, что она рассматривает себя, как арфу из плоти и крови, в которой где-то в тайной глубине звучат струны, а сам он был арфистом — арфистом, который в буквальном смысле слова играет на этих струнах. Подобно любому инструменту, ее нужно сначала согреть, а согрев, на ней можно играть, и Грант целиком отдался этой форме искусства. В жизни у него никогда не было такого секса.
На самом деле в тот раз не было долгого телефонного разговора. Грант попросил прощения за свое вчерашнее поведение. Лаки подтвердила, что он должен это сделать, но не сказала, что приняла его извинения. Тогда Грант, пытаясь преодолеть неловкость (хотя как можно скрыть такие вещи? Они всегда жутко заметны), предложил зайти почитать ее пьесу. «По крайней мере, я мог бы сказать, есть ли вообще надежда или нет», — добавил он, потому что хотел, чтобы она поняла, насколько он серьезен.
— Спасибо, — сухо сказала Лаки, затем голос ее смягчился. — А вы не можете предложить что-нибудь поинтереснее на сегодня? — Тонкая, но опасная грань, подумал он.
— Нет, ничего. У меня коктейль вечером и театр.
Это была первая из двух новых секретарш в офисе продюсеров, та, с которой он еще не был, поскольку сначала она отбивалась от него, а потом уехала на январские каникулы. Это свидание было назначено до ее отъезда, и сейчас Грант искренне сожалел об этом.
— Так что жаль, — пробубнил он, — но у меня свидание…
— О, неважно, — легко сказал милый голос. Пауза. — О'кей, заходите. Я ведь сейчас ничего не делаю.
Как и предыдущая ремарка, эта тоже могла быть эгоистичной шуткой, со скрытым смыслом, маленькой насмешкой. Но вскоре он узнал, что Лаки — невероятно! — никогда не делала таких вещей. Она всегда прямо, просто и точно говорила то, что хотела сказать, и никогда не играла на чувствах людей, настолько никогда не бывала двусмысленной, что почти полностью отвергала чувства.
Она встретила его у двери, оглядела и сказала просто, но твердо:
— Вы как страх Господень!
— Ну да, я немного не в себе, — ухмыльнулся Грант. — Какая-то пьяная задница из друзей позвонила и разбудила в полдевятого. — Он нервно осознал, что только что впервые солгал Лаки о любовнице.
— Ну, я еще лежала, когда вы позвонили, — улыбаясь, призналась она, ясно поняв, что он лжет, но почему и она должна лгать?
Ему было все равно. Черт, даже его продюсеры не знали точно о Кэрол Эбернати, хотя могли думать все, что им заблагорассудится. Но он не собирался говорить о ней с какой-то девушкой, которую только что подцепил.
Конечно, это не самое благоприятное в мире начало, но Грант чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы перенести этот шторм, потому что по пути из Нью-Вестона с ним случилось нечто приятное.
Он решил прогуляться пешком. Каких-то пятнадцать маленьких кварталов.
И во время прогулки он снова влюбился в Нью-Йорк, вот что с ним случилось. Он позвонил Лаки около одиннадцати и к тому времени, когда оделся, спрыснулся дезодорантом и подушился — мало ли что могло случиться, — был почти полдень. Когда он вышел на улицу, выглянуло солнце, было холодно, но не так сильно, как часто бывало здесь зимой. Девушки без шапок кутались в воротники пальто, а молодые парни в шапочках и пальто с узкими плечами выскакивали из своих офисов на долгий обед, и Гранту неожиданно захотелось заорать. Он миновал Рэндом Хаус, где знал кое-кого, и подумал, что надо будет им позвонить. Он любил этих остроумных, острых кошечек и цыплят с Мэдисон Авеню, хотя ненавидел и осуждал почти все, что они делали ради своего пропитания, впрочем, он неоднократно слышал от них, они сами это ненавидели. Они занимались этим только ради жизни и любви в этом городе. И кто мог осудить их? Этот город был Целью Номер Один как для пропаганды, так и для ядерного оружия всего этого засранного мира. Это чувство, выплескиваясь в усмешке губ и улыбке глаз, оставалось с ним на всей дороге по Мэдисон к Парку, по пути вчерашнего его дебоша. Он заметил, что все мусорные урны уже стояли на своих местах.
