силу. Это так?
Я опустила глаза:
— Я не знаю.
Он долго всматривался в мое лицо:
— Или ты из тех, кто, действительно, любит такое отношение? Тебе так нравится? Это будоражит твои чувства?
Он не позволил ответить, впился в мои губы уже совершенно по-другому, жаля, подавляя. Одна его рука по-прежнему тянула за волосы, другая шарила на бедре, задирая платье. Мне было нечем дышать, я задыхалась и ждала, что он вот-вот раздавит меня, впечатав в стену. Щеки саднило от его щетины, накусанные губы уже болели.
Вдруг он замер и просто шумно дышал мне в рот, прижимая к стене всем телом. Наконец, отстранился, зачесывая пальцами волосы:
— Уходи.
Я не сразу поняла. Он повернулся ко мне спиной и повторил, цедя сквозь зубы:
— Уходи.
Глава 21
Я дождался, когда закроется тяжелая створка двери, опустился в кресло и закурил. В паху ломило — со стояком надо что-то делать. Я нажал кнопку селектора на столике и велел немедленно прислать Манору. Без приготовлений и прочей бабьей мути. Сейчас мне было решительно все равно, насколько будет опрятна девка, сосущая мой член. Единственное, что имело значение — это рот.
Я откинул голову на спинку кресла, инстинктивно провел рукой по налившемуся стволу, но так стало только хуже. От желания разрядки глаза лезли на лоб. Минуты казались бесконечными, и когда, наконец, тонкая фигура верийки показалась на пороге, прошла целая вечность. Она все понимала без слов. Поклонилась, скинула платье, просеменила к креслу и с готовностью опустилась на колени. Ее умелые прикосновения вызвали стон.
Приятная, податливая. Ларисс называет ее безмерно глупой, но разве подстилке нужен ум? Подстилка тем и хороша, что не выносит мозг и не заставляет страдать. Не знаю никого другого, кто мог бы заглотить член так глубоко, да еще вместе с яйцами. Манора бесценна, но, несмотря на все бесчисленные достоинства, она не вызывает во мне ничего. Ничего. Я перестаю вспоминать о ее существовании, едва она покидает мои покои. Нет. Даже трахая ее, я не думаю о ней. В этот момент я ни о чем не думаю. Весь мир сужается до пульсирующего члена.
Я зарылся рукой в ее густые жесткие кудри, заставляя заглатывать глубже. Она даже не давилась, а на лице не отражалось страдание, как у других. Черт возьми, может верийки иначе устроены? А может, она заглатывала члены едва ли не с рождения и считала это таким же естественным, как дышать? Ведь их где-то воспитывают, обучают.
Я откинул голову, посмотрел в потолок, в белые каменные своды. Пытался представить другие руки, другие касания, но не получалось даже это. Те касания пронзали током, заставляли забыть, кто я. Заставляли забыть обо всем. Я едва сдерживался, ощущая ее присутствие. Будь она на месте Маноры, я бы точно не смог смотреть в потолок. Сейчас я загонял член едва ли не в искусно сделанный симулятор, который утоляет позывы тела, но не в силах к этому ничего добавить.
Манора остановилась. Смотрела на меня снизу вверх, держа член в тонких пальцах. Здесь слова тоже не были нужны, спрашивала, хочу ли я кончить минетом. Я сделал ей знак подняться. Нет. Не хочу пассивно сидеть, когда нужно куда-то выплеснуть подкатывающую ярость. Не хватало только не сдержаться и спуститься в крыло рабов.
Я поднялся, перегнул Манору на спинку кресла и втиснулся в податливую плоть. Она была мокрой, как хорошая шлюха. Не удивлюсь, если на полу, где она сидела, будет лужа. Она хотела меня. Она всегда меня хотела. Она жила для того, чтобы меня хотеть. Я ухватился за упругую задницу и рывком подался вперед. Еще и еще. Она вцепилась в обивку и низко и протяжно стонала. Пока я кончу, она будет биться в оргазме несколько раз. Думаю, этому их тоже учат, чтобы не обижали ненароком своих хозяев.
Я вколачивался с такой яростью, будто хотел вбить ее в это кресло. Ее стоны перешли в визг, обрывающий дыхание. Она поднимала голову, будто выныривала из воды, глотала воздух и снова заходилась визгом. По ее ногам текло. Я облизал большой палец и протолкнул ей в задницу, чувствуя, как ходит внутри мой член. Она мелко задрожала, визг перешел в сиплое дыхание и шипение сквозь стиснутые зубы. Она вновь завыла от оргазма и колотила по креслу ладонями.
Наконец, в паху свело спазмом, тело онемело и я кончил, на миг отрешившись от всего. Я навалился на Манору, оглаживая ее взмокшую спину, вынул опавший член и провел ладонью по взмокшей красной коже:
— Можешь идти. Я доволен.
Она с трудом поднялась — совсем обессилела. Глаза мутные, будто она пьяна в хлам:
— Благодарю, мой господин.
Она подобрала платье и вышла не одеваясь, неверно стоя на ногах.
Теперь я хотел только одного — под душ и спать. Я прошел в ванную комнату, скинул одежду и встал под прохладные струи. Вода молотила прямо на макушку, волосы намокли и прилипли к спине. Я терся мочалкой, а в голове билась лишь одна мысль: вдруг Ларисс прав? Вдруг она не поймет ничего кроме силы? Увы, похоже на то. Не сказал бы, что это по мне, но я привык видеть послушных женщин. Беспрекословно послушных. Таких, как Манора. Таких, которым не приходится повторять по два раза, и, тем более, принуждать. Черт возьми, женщины такими и должны быть — это всего лишь женщины. Я просто не знаю, что делать с другими. Я даже не подозревал о существовании этих «других». Я выбрал ее, и этого, черт возьми, должно быть достаточно! По самую глотку! Не знаю, насколько хватит моего терпения. Выходка Ларисса порядком остудила пыл, но я не железный. И не святой, чтобы бесконечно терпеть. Я никогда не завоевывал женщин, они всегда приходили сами. Даже Вирея. Висла на мне с нашего знакомства, едва в ногах не валялась. Сложно понять, что существует женщина, которую я мучительно хочу, но которой не нужен. Или всему виной спесь…
У меня появились наложницы в четырнадцать лет, когда дворцовый врач на Атоле признал меня состоятельным для интимных контактов. Помню первую, лигурку. Ее привезли из Сердца Империи специально для меня. Вышколенную и обученную не хуже Маноры. Я тогда был так увлечен ею, что казался даже влюбленным. Тогда отец раз и навсегда объяснил мне, что любви заслуживают лишь жены и любовницы — и то в разумных пределах. А наложницы существуют лишь для того, чтобы исполнять все наши желания.
