Читаем без скачивания Мой дядя - чиновник - Рамон Меса

— Что же случилось с вами, дядя? — поинтересовался я.

— Не спрашивай, племянник, — ответил, он утирая обильно катившийся по лицу пот. — В другой раз, когда у нас на руках окажется один из обещанных доном Хенаро докладов, ты пойдёшь вместе со мной, и мы попросим Хуана, который знает все здешние закоулки, проводить нас.

Я от души расхохотался.

— Чего ты смеёшься? Ведь если мы одни рискнём отправиться по всем этим богоспасаемым отделам, племянник, мы наверняка заблудимся, сгинем окончательно и бесповоротно! Разве ты не видел карту, которая висит в кабинете у дона Хенаро?

— Нет, не приметил.

— Так вот, знай — у него есть карта. И на ней обозначены всё отделы, их названия и пути, по которым надо туда добираться. Даже сам дон Хенаро боится, что вызванные им столоначальники не найдут дороги и будут бродить наугад, вроде меня.

В конце концов, разнося доклады по инстанциям, мы всё-таки на практике освоили все пути, ведущие к различным начальникам, и одновременно познакомились с сослуживцами.

Наше положение в канцелярии понемногу упрочилось. Мы научились чётко исполнять свои обязанности. Дядя быстро и легко справлялся с тягостной и трудной работой дона Бенигно. Он получал жалованье, отнюдь не надрываясь за письменным столом, и был очень доволен своей судьбой. Наш хлев во «Льве Нации» изменил свой вид: баул исчез, его место занял превосходный шкаф красного дерева; свечи уже не втыкались в пустые бутылки, а красовались в посеребрённых подсвечниках. Мы больше не, столовались вместе с другими постояльцами, а питались в одной из самых модных та верен. Гонсалес, хозяин «Льва Нации», завидя нас, неизменно снимал шляпу, а Доминго горько сокрушался при воспоминании о том, как бесцеремонно он обнял моего дядю посреди улицы.

Дон Висенте Куэвас, как теперь все именовали дядю, освободился от былой робости и скованности. Ежедневное посещение канцелярии и постоянное общение с сослуживцами развили в нём чувство уверенности в себе и непринуждённость в обращении с ближними.

Хождение по многочисленным отделам, где раньше перед ними мелькало столько насмешливых и незнакомых физиономий, перестало быть для нас мучением. Старые чиновники считали нас новичками, а новички ветеранами, но привычка видеть нас каждый день привила им всем сначала известное безразличие, а затем и полное доверие к нам.

Мы охотно развлекались, слушая шутки местных остряков, которые всегда найдутся там, где собираются вместе несколько человек. Поэтому иной раз мы даже с нетерпением ожидали часа отправления на службу. Мой дядя ждал этого момента ещё и потому, что его самолюбие тешила расточаемая ему лесть. На службе уже всем было известно, что он приходится двоюродным братом дону Хенаро и что их связывают тесные дружеские отношения, которые со временем приобретут особую значительность. Этого было достаточно, чтобы вокруг дяди начала увиваться кучка подхалимов, наперебой старавшихся угодить родственнику начальника и не упускавших случая польстить ему.

Они быстро нащупали слабое место дядюшки. Невероятно, но дядя мнил себя великим знатоком языка и выдающимся поборником его чистоты. Поэтому дядю часто приглашали разрешать жаркие споры, разгоравшиеся между чиновниками по поводу написания какой-нибудь фразы или слова.

То обстоятельство, что мой дядя делал по меньшей мере восемь орфографических ошибок в четырёх строках, не меняло дела, так как у дяди хватало хитрости напускать на себя скромность, прикрывая ею свою безграмотность. Поэтому, когда начинался спор и его призывали в судьи, он отнекивался, уверял, что он вовсе не авторитет в подобных вопросах и что лучше обратиться к тому, кто единственно может разрешить подобные сомнения.

Говоря это, он вытаскивал маленький словарик, который всегда носил в кармане сюртука, и разыскивал нужное слово. Если даже ему попадалось слово, сходное по значению с искомым, но писавшееся по-другому, он всё равно указывал на него.

— Вот, извольте! — убеждённо и торжествующе произносил он.

Впрочем, в канцелярии у него не преминули появиться соперники, также почитавшие себя законченными знатоками словесности. Особенно отличались на этом поприще трое. Они не признавали авторитета дяди и его истрёпанного словаря, что очень часто приводило к расколу аудитории на два лагеря, державшихся противоположных мнений. Одни почитали своим идолом и оракулом моего дядю, другие — троицу оттеснённых на задний план знаменитостей. Диспуты шли яростные и нескончаемые.

Дядя кстати и некстати цитировал протопресвитера Итского, Раймунда Луллия, Фейхоо, Уртадо де Мендосу. Хорхе Питильяса, Малона де Чайде, отца Сигуэнсу;[10] противники же его ставили сто реалов против одного, что мой дядя не имеет никакого представления о ямбах, пиррихиях, спондеях и терцинах[11]. Таким образом, они всячески изощрялись, чтобы поставить друг друга в тупик и принудить к постыдному публичному отречению от своих взглядов.

Лагерь любителей словесности, возглавляемый тремя единомышленниками, был более многочислен, чем тот, который образовался вокруг моего дяди, что было вполне логично. Дядя довольствовался лишь теоретическими выкладками, а трое его противников сочиняли стихи, анекдоты и даже сценки и пьески, сюжетом которых неизменно избирали случаи из жизни канцелярии. Произведения каждого из них дорабатывались, шлифовались и оттачивались сообразно вкусам остальных членов троицы. Иногда это влекло за собою споры, переходившие в размолвку, после которой сочинители с неделю не разговаривали и даже не здоровались друг с другом.

Однако дяде удалось расправиться со своими противниками, когда они однажды восстали против авторитета словаря. Повод к такой расправе дало одно драматическое сочинение, которое наиболее одарённый из любителей словесности поделил на два «апта». Дядя стремительно сунул руку в полу сюртука, вытащил свой словарик и доказал, что пьесы, как написанные, так и ещё не написанные, делятся не на «апты», а на «акты».

Победа его была так неоспорима, он настолько возвысился в глазах всех и прославил себя своей учёностью, что с тех пор каждая обронённая им фраза, даже если она не принадлежала ему, неизменно цитировалась с почтительным добавлением: «как говорит дон Висенте Куэвас».

Славе его способствовало ещё одно обстоятельство — похвалы, которые расточал ему дон Хенаро всякий раз, когда дядя читал свой очередной доклад. Следует заметить, что дядя проводил все дни, составляя для министра заморских владений памятные записки о реформах, которые необходимо провести в видах более успешного выполнения дядей своих служебных обязанностей в его отделе. Всё это делалось под руководством дона Хенаро.

Вскоре мы уже почти не сомневались, что наш отдел полностью изменит свой облик. Громоздкие полуразвалившиеся стеллажи, где на деревянных полках кое-как размещались архивные папки, будут заменены изящными шкафами. Старый ободранный, весь в пятнах стол и колченогие кресла с продавленными сиденьями уступят место современной мебели. Предполагается также создать два вспомогательных отдела с соответствующими денежными фондами и поставить во главе их шурина дона Хенаро и меня.

Дон Хенаро был в восхищении от своего великолепного плана.

— Вот увидите, — твердил он нам, — всё здесь приобретёт более приличный вид, понятно? Мы освободим угол вашей комнаты, разыщем потайную дверь в стене — о ней у меня есть точные сведения, и у нас получится два помещения: одно для Висенте, а другое для его племянника Мануэля Куэваса и для моего шурина. Ну, что скажете?

— О, превосходно, прекрасно! — подхватывал дядя.

— Кроме того, винтовая лестница сократит расстояние между архивом и моим кабинетом. С этой стороны мы поставим скамейки — на них станут дожидаться своей очереди посетители. Ну, как?

— Неужели будет так много народа? — с притворной наивностью спрашивал дядя.

— Конечно! — ответил дои Хенаро. — Нынче сюда не ходят из-за того, что вид помещения и впрямь не привлекает, а отпугивает людей. И потом здесь настоящее сонное царство, а нужно больше движения, больше энергии. Вот погодите, пусть только сеньор министр утвердить мой план! Две недели — и мы всё здесь переделаем!

— А сеньор министр утвердит?

— Без сомнения. Доклады хорошо составлены и содержат уйму убедительных доводов и аргументов; кроме того, у меня в Мадриде есть свои люди — благодаря их влиянию все мои замыслы неизменно осуществлялись.

Затем дон Хенаро повёл разговор, уснащая его таким: множеством намёков и обиняков, что мы изрядно встревожились, хотя толком ничего не поняли.

Когда дон Хенаро вышел, дядя, покачав головой в зная сомнения и беспокойства, вынужден был признаться: