Улыбаясь, Собакин сошел в сад и скоро пробегал уже мимо балкона, размахивая руками, потеряв всю солидность, а Володя, приседая, визжал, не давался в руки.
«Дети, дети», — подумала Александра Аполлоновна и стала считать, как в столовой часы били одиннадцать.
— Володя, где ты? — позвала она. — Иди спать, — одиннадцать часов…
В это время мимо изгороди проскакал верховой, встал у крыльца, и чей-то чужой голос позвал:
— Барин Собакин здесь?
— Кто спрашивает? — по-хозяйски сухо ответила Александра Аполлоновна.
— Работник их, Михайло.
На балкон, обняв за плечи гимназиста, вошел, отпыхиваясь, Собакин.
— Кто меня спрашивает? Это ты, Михайло? Что случилось?
— Несчастье у нас, барин, — сказал из-за плетня невидимый работник, — увели Волшебника.
Когда Собакин, во весь опор скакавший по темному полю, влетел, пыльный, на вспененном коне во двор, у растворенной конюшни, размахивая фонарем, галдели мужики.
— Что, Волшебника увели? — крикнул Собакин.
— Беда-то какая, не доглядели…
Собакин побежал в конюшню. Болт у стойла был сорван, и под наружной стеной у пола сквозила дыра, в которую, должно быть, и пролезли воры…
— А где Архип? — спросил Собакин.
— Будили мы его, спит, пьяный.
На вороху сена, закинув бледное в черной шапке волос лицо, лежал Архип.
— Жив, ничего, не тронули, пьяный очень, — успокаивали работники.
— Облейте его водой, вот мерзавец.
Принесли конское ведро, подняли Архипу голову и полили.
— Лейте, лейте все ведро.
Когда голова, рубаха и порты намокли, Архип приподнялся, сел и повел налитыми кровью глазами.
— А? — спросил он.
— Архип, где Волшебник?
Сутулый Архип поднялся и долго осматривал болт и обрывок недоуздка, в дыру даже заглянул и так же спокойно ответил:
— Увели, барин. Не досмотрел…
— Легли это мы спать, — шумели работники, — а Михайло и говорит: пойду-ка я посмотрю лошадей, а потом прибежал и кричит: увели, увели…
— Что же вы не догнали, черти окаянные!.. — наскакивал на них Собакин.
Работники вежливо посмеялись.
— Где ж догнать, разве мыслимо? Он это.
— Кто он?
— Да Оська.
— Ерунда, никакого Оськи нет…
— Очень есть, его это работа, вы, барин, не сомневайтесь.
— Ерунда, — кричал Собакин, — сию минуту на лошадей!.. Догнать!..
Работники помялись, но с места не тронулся ни единый.
— Ну?
— Нет, нельзя нам.
— Где его догнать…
— Он теперь за двести верст махает. Собакин побежал к дому и оттуда крикнул.
— Седлайте сию минуту верхового! Да зайди ко мне хоть ты, Дмитрий, за письмом к уряднику, живо!
…Утром на вопросы урядника Архип отвечал, что был вчера выпивши, ничего не слыхал и помнит только, как пал ему кто-то на грудь и скрутил руки, а были то двое или один и какие из себя — не помнит.
Так ничего и не добились от угрюмого, косолапого Архипа и отвели его в холодную, а урядник, выпив поднесенную на тарелочке рюмку водки и крепко на прощанье пожав Собакину руку, сказал:
— Архип в сем деле причиной, с него и взыщем, — и уехал.
Затих под горой колокольчик, Собакин вышел на балкон, посвистал и, спустившись в сад, зашагал по липовой аллее.
«Следствие, — думал Собакин, — суд будет, а Волшебника не видать мне, как ушей своих. Черти, ах черти, какую лошадь увели».
Собакину с досады хотелось сейчас же куда-нибудь поехать, вообще суетиться.
— Ну нет, я разыщу лошадь, под землей достану, — бормотал он и прислушался.
Близко, словно вынырнув из-за акации, зазвякали сборные бубенцы, промелькнула за кустами и остановилась у дома коляска Чембулатовой.
— Как я вам благодарен, Александра Аполлоновна, — говорил Собакин, идя навстречу старушке, — поверите ли, увели Волшебника и следа не оставили…
— Я предупреждала вас, не верили, а вышло по-моему, — торжествующе говорила старушка, — всему причиной ваш Архип, вот у моего братца так было.
Оба они, заложив руки, заходили по аллее. Александра Аполлоновна объясняла:
— Сейчас в Уральске конская ярмарка. Поезжайте туда как можно скорее, нигде как там ваш Волшебник…
— В Уральск?..
— Поедете верхом — это и скорее и удобнее для дела: братец мой тоже верхом ездил, у него увели Вадима от нашей Звезды и воейковского Черта.
— Ну и что же?
— Нашел, конечно, нашел мужика, который увел Вадима, — его арестовали, а жеребца отдали братцу.
— Я еду, Александра Аполлоновна, с вашего благословения…
— Помоги вам бог, — и старушка поцеловала в лоб приложившегося к ее руке Собакина…
Долго еще ходили они по липовой аллее, Александра Аполлоновна в шелковом колоколом платье, Собакин в куцем пиджачке из чесучи, и старушка давала подробнейшие наставления — куда ехать и как сохранить лошадь, чтоб прошла четыреста верст в четверо суток, и где остановиться.
— С казаками будьте осторожнее, — хитрые они…
2
Тепла темная степь, светят на дорогу звезды, и дорога, чуть серая, глушит частые удары копыт, и кричит коростель в колдобине; где-то, значит, близко степной хутор…
Безлесные, безводные, как дождевики, растут хутора на гладкой, человечьими курганами усеянной степи, вековечной дороге кочевников. Потянуло сыростью и дымом. Собакин привстал на стременах, вгляделся и, увидев огонек, свернул прямиком по полю. Сначала, услышав его топот, залаяли негромко, но все дружнее и звонче собаки, забил в колотушку ночной сторож, и перед Собакиным выдвинулись из темноты амбары и хлевы, крытые соломой, и под самую морду лошади, сзади и с боков, запрыгали охрипшие от ярости хуторские псы.
Подошел сторож, свистнул на собак и запахнулся в глубокий чапан…
— Здравствуй, дядя, — сказал Собакин, стараясь рассмотреть в темноте его лицо. — Чей это хутор?
— Казака Ивана Ивановича Заворыкина будет…
— А до села далече?
Сторож помолчал и тихо, в сторону, ответил:
— Далече, — словно не знал, какие тут села бывают, одна степь.
— А нельзя ли переночевать у вас? Спроси хозяина, чай, не легли еще?
— Легли, — уныло ответил сторож, — давно полегли.
— Так как же?
— Спрошу, ты погоди тут. — И он ушел.
А немного спустя зажегся свет в трех окнах, и подошедший сторож взял лошадь под уздцы, промолвив:
— Просят заехать.
Собакин прошел через сени, мимо сундуков, крытых коврами, в горницу, где пахло шалфеем, полынью — домашнее средство от блох — и кожей.
По стенам висели седла, уздечки, нагайки, и в красном углу стоял темный большой образ.
«Неловко, — подумал Собакин, — затесался ночью».
Из боковушки, гладя бороду, вышел высокий и костлявый старик — Заворыкин. Синий чекмень его перетянут был узким ремнем, ворот ситцевой рубахи расстегнут.
Собакин назвал себя.
— Милости просим, — густым басом приветствовал Заворыкин, — гостю всегда рады.
В свете лампы лицо его, обтянутое желтой кожей, узкий и прямой нос и темные глаза представлялись такими, какие писали на раскольничьих образах.
— Прошу садиться, куда путь держите? В Уральск… Так… — пробасил Заворыкин, кивнул и провел ладонью вниз и вверх по лицу. — На ярмарку много коней нагнали сегодня, не в пример прочим годам.
Босая девка внесла самовар, закуску и водку.
Стесняясь и все еще не зная, как держаться, выпил Собакин водки и, должно быть с усталости, сразу захмелел и рассказал, зачем едет в Уральск — всю историю до конца.
— Из-под земли, а достану Волшебника, — разгорячась, окончил он.
Заворыкин слушал, не поднимая глаз, нахмурясь, а когда Собакин окончил, постучал пальцами и сказал:
— Я так полагаю, — ехать вам туда незачем.
— Почему? — Убьют.
— То есть как убьют?
— Мой совет — вернуться домой, жеребца наживете еще, а жизни из-за скотины лишаться не стоит.
— Поймите, мне не жеребец дорог, а добиться своего.
— Понимаю. Молоды вы, господин Собакин, хороший барин, а разума в вас настоящего нет. Приехали вы ко мне, меня не знаете и рассказываете всю эту историю, а жеребец-то ваш, может быть, у меня. А? Для примера я говорю. Ну, вот после этого я себя позорить не дам. У нас в степи законы не писаны, колодцы глубокие, — бросил туда человека, землицей засыпал, и пропал человек. Да вы не пугайтесь, для примера говорю, бывали такие случаи, бывали. У нас в степи казак на сорока тысячах десятинах — царь, не только в чем другом, в жизни людской волен.
У Собакина от духоты, от речей Заворыкина кружилась голова, и казалось — похож старик хозяин на древнее черное лицо образа, что глядело строго и упорно из красного угла, — те же рыжеватые усы над тонкой губой, и вытянутые щеки, и осуждающие глаза.
