Читаем без скачивания Насельники с Вороньей реки (сборник) - Михаил Кречмар

Я пожал плечами:

– Если я это узнаю, то сообщу вам без всяких денег.

– Десять тысяч евро, – повторил он мне в спину.

Снова Лена

Вечер с Леной действительно прошёл гораздо мягче, чем это случилось сутки тому назад. Я развлекал её историями про любимых её сердцу северных людей – нет, не анекдотами про чукчей, а самыми всамделишными историями.

– Ну вот сплавляемся мы по реке Погыче в середине лета. Был я тогда государевым человеком, а государство же у нас такое – ни на секунду своих подданных не может оставить без ценных указаний. А рация у нас возьми да сломайся. Ну доплываем мы до этой деревни – она и называется Эвенское, – приходим на почту, а там лежит телеграмма из института – ждать письма с дальнейшими ценными указаниями. Ну так и началось наше великое эвенское сидение.

Лагерь наш мы разбили в километре от околицы, на пристани села. Дело в том, что обычно в этих посёлках очень много вдов, и от них вечерами нет прохода приезжим людям. С мужиками-то там вообще что-то непонятное творится: они тонут, стреляются, замерзают, – а женщины остаются жить.

Кроме изобилия вдов, село Эвенское славилось ещё некоторым количеством разных особенностей, впрочем совершенно типичных для национальных северных сёл. Например, в поселковом совете (сейчас бы сказали – «администрации») работало аж тридцать человек. Оно, может, на первый взгляд и не очень много, только следует учесть, что вообще в посёлке вместе со стариками и грудными младенцами было зарегистрировано около трёхсот душ. Такая вот северная форма борьбы с безработицей.

Кроме борьбы с безработицей, в посёлке были свиньи. Я сам несказанно удивился, увидав их там, но факт оставался фактом: по улицам гурьбой бродили угрюмые полудикие кабаны, обращая в бегство разобщённых и мелких оленегонных лаек.

Кабаны в Эвенском завелись следующим образом. Какой-то пацанчик с Украины женился на местной девушке. Пацанчик оказался механизатором и получил единственно возможную в таком посёлке должность – тракториста при оленеводческой бригаде. А девушка осталась его дожидаться из кочевья, ибо была она сельской учительницей – продвинутым по местным меркам элементом, и в стадо ей было не нужно. И осталась не одна, а с тридцатью хряками и чушками, которых Сергей, её муж, вывез аж из самого Магадана на каком-то попутном рейсе земляка-украинца.

Девушка была эвенкой и потому, естественно, решила поступать со свиньями так же, как с оленями, то есть пустила их по достижении определённого размера на вольный выпас и прокорм. Эта вот свинская стая и ходила по деревне и её окрестностям, терроризируя местных жителей, которые имели несчастье оставить хоть что-нибудь съестное на расстоянии, доступном для их рыл.

Моё знакомство со свинтусами началось с того, что прямо посреди села они покусали меня за ноги. Вот так: шёл по дороге, никому не мешал, вдруг почувствовал сильный укус. Резко выдернул ногу, приготовился что-нибудь пнуть – и обнаружил, что это что-то – здоровенный хряк, который быстро и ловко отбежал в сторону и приготовился к следующему заходу на мои густо смазанные медвежьим салом яловые сапоги.

«Однако жиром мажешь, – окликнул меня пожилой ламут, гревшийся на завалинке своего типового засыпного дома. – Ты здесь осторожнее: они голодные, сапоги с ногами сожрать могут».

Вернувшись в лагерь, мы с начальником обнаружили, что лагерь наш подвергся самому настоящему свинскому разорению. Окаянные животные залезли в палатку и перевернули там всё вверх дном в поисках печенья, сахара, сухарей и вообще какой-нибудь перевариваемой органики.

Этот урок мы учли и уложили основные запасы продовольствия в прочные деревянные ящики, обшитые железной лентой, а расходные харчи подвесили на верёвке на ближайшей лиственнице. Всё было бы хорошо, но нашу древесную захоронку нашли местные лошади, не менее ушлые, чем свиньи, и тоже разорили.

День шёл за днём, таинственный пакет из Магадана так и не прибывал. В придачу неделю шли затяжные дожди, грунтовая полоса в деревне размокла и Эвенская лишилась какой-либо связи с Большой землёй. Мы совершенно обаборигенились, каждый вечер исправно занимали места в маленьком кинозале, пристроенном к поселковому совету, и смотрели какой-нибудь из шедевров советского кинематографа. Потом свет в посёлке выключали, и мы двигались в свой лагерь, уже прочно обосновавшийся на берегу лесотундровой реки Погычи.

Но однажды днём приполярная идиллия была разрушена. Над посёлком взвились клубы белого пахнущего горелым жильём дыма, и со стороны этого дыма послышались выстрелы.

Мы с Вовой переглянулись, взяли ружья и вышли в посёлок на подмогу местному населению. Его представителей мы встретили на полпути к пристани: четыре мужика степенно шли на рыбалку, не обращая внимания ни на разгорающийся в посёлке пожар, ни на то усиливающуюся, то стихающую стрельбу за спиной. Поглядел на нас оценивающе старый ламут Тимофей, сделал вид, будто не заметил наших ружей, и говорит: «Мужики, если вы за хлебом выбрались, то лучше деревню обойдите. Зайдёте со стороны старой лесопилки, потом направо к фельдшерскому пункту, мимо поссовета, а там до магазина всего пять метров по открытому месту останется. А то у нас Славка напился, жену повесил, дом поджёг, а сам на крышу сел и стреляется».

Я, по молодости моей крайней, и спрашиваю старого ламута Тимофея: «А что вы его с крыши-то не снимете?» – подразумевая владение всеми местными жителями огнестрельным оружием.

На что Тимофей мне ответил: «А на хрена его стрелять, грех на душу брать? Он или поджарится, слезет с этой крыши и сам сдастся, или сгорит нафуй вместе с домом».

И вот, – закончил я. – Старые люди – они мудрые люди. Вот я бы, молодой мудак, ничтоже сумняшеся Славку бы этого взял и пристрелил. А потом бы всю жизнь мучился. Потому что пьян был этот Славка, жену повесил неквалифицированно, за волосы. Волосы у неё обгорели, она из дома и выползла. А сам Славка, как и предсказывал мудрый ламут Тимофей, будучи снизу поджарен, слез с крыши, да так и заснул возле пожарища.

На следующий день мы возвращаемся в посёлок и видим картину Крамского или Репина (ну любили передвижники такие сюжеты): прямо возле пожарища стоит палатка, «повешенная» жена в повязке крутится вокруг костерка из остатков брёвен, сам Славка с видом графа де Лa Фер на отдыхе в Рамбуйе похмеляется чайком.

Я ему говорю: «Что, Славка, прилетит милиция, судить тебя будет?»

А он «Да в первый раз, что ли? Совхоз новый дом даст»…

При этих словах Лена уткнулась в меня (дело уже происходило у меня дома, куда мы поехали, как будто это было что-то само собой разумеющееся):

– Я всё это хочу увидеть сама.

Мы любили друг друга… И той ночью, наверное, это было даже вполне искренне.

Наутро она завела разговор о том же самом.

– Слушай, Лена, – я заговорил вполне серьёзно. – Если ты действительно хочешь уйти от зелёных придурков, я это вполне могу устроить: не далее как в день нашего знакомства мой приятель просил меня присмотреть секретаршу твоих достоинств. Это туристическая компания, охотничья. Они постоянно делают поездки в те места, которые ты рассматриваешь на моих фотографиях. Что до чего-то другого, то тамошние места и в прошлом не очень подходили для женщин. А уж сейчас – совсем не подходят. Ты просто не понимаешь, с чем связываешься. Хотя сам я очень даже не против, – усмехнулся я.

– Ты меня шлюхой считаешь, наверное? – она зябко поёжилась.

Я пожал плечами, всем своим видом показывая изумление такой постановкой вопроса. А кем же я её считаю тогда? Да тёткой, нормальной тёткой, с нормальными желаниями и неизбежным «горем от ума», присущим любому хоть сколь-нибудь образованному человеку. «Зачем я живу, что я делаю, правильно ли всё это?» Плюс перейдён тридцатилетний рубеж, за спиной – несколько романов, болезненных разрывов, разочарований, карабканий и… топтания на одном месте – положа руку на сердце так и только так можно обозначить ресепшен в этом «Союзе за Живую Планету Земля». И вся эта адская кухня вопросов, на которые нет ответов, варилась в черепной коробке под серыми изумлённо глядящими на мир, а в данный момент – на меня глазами.

Прекратить этот опасный мыслительный процесс проще всего было одним способом – я зажал ей рот поцелуем и увлёк на диван.

Мы ласкали друг друга совершенно исступлённо, словно Лена собиралась на практике подтвердить высказанный ею ранее тезис («Замороженный чертёнок оттаял», – подумал я), а затем снова заснули.

Но вопросы от этого никуда не ушли. Они почему-то вообще никогда никуда не уходят…

– Вот я и хочу понять – как там, – повернулась она ко мне. – Понимаешь, с твоих слов, со слов многих других людей, которые живут на Севере и, наверное, его понимают, я чувствую, что мы совершаем ошибку за ошибкой. Но почему? Ведь вроде же все эти стратегии помощи коренным меньшинствам тщательно выверены, их придумали умнейшие люди. Так что же не так? Почему все наши усилия уходят в песок? Я не знаю, как мне жить! – несколько нелогично завершила она.