— Спасибо, Абдулла, — поблагодарил Гани, — только, наверно, тебе не надо больше. Давай лучше закурим. Ты уж сегодня потрудился, пора отдохнуть. — Гани протянул силачу папиросу. Они познакомились года два назад и быстро сдружились — храбреца всегда тянет к храбрецу.
Тут с земли поднялся Авут и схватил «кабана» за руку.
— Нет, нет, мы не отпустим дорогого Абдуллу-ака, он наш гость.
Авут вел себя так, будто никакой драки в помине не было. Может быть, он рассчитывал втянуть пьяного Абдуллу в карточную игру и обыграть, раз уж не удалось избить? Но тот, похоже, в самом деле протрезвел.
— Нет, — отрезал Абдулла, — домой пойду. — Впрочем, встретиться с приятелями завтра в закусочной Юсупа не отказался.
* * *
У городских пьяниц «донь шауфань» — «кабак на горе» — пользовался особой славой, хотя была это лишь весьма грязная забегаловка. Но так уж повелось, что, начав пить в других местах, забулдыги завершали свой загул именно здесь.
Над дверью кабака вместо вывески была начертана надпись китайскими иероглифами, которая означала: «Четыре сара[17] выпьешь — станцию не пропустишь, восемь саров выпьешь — с места не подымешься». Но пили здесь побольше, чем по восемь саров. Много здесь пили. И за наличные, и в долг, и за дружбу, и на спор, за здравие и за упокой. Все нажитые деньги проматывались здесь…
Здесь все в сумрачном дыму, запах печного дыма перемешан с дымом табачным, перегаром джуна и «ароматами» прокисшей еды. Все это создает такую атмосферу, которой не выдержит ни один свежий, непривычный человек. А местным завсегдатаям хоть бы что — сидят часами, обмениваются шутками, пропускают стопку за стопкой. Гани еще не успел привыкнуть к здешнему «благовонию». Едва вошел, слезы выступили на глазах, комок тошноты подкатился к горлу, и джигит кинулся обратно на улицу.
— Что с тобой? Ты что, беременный, что ли? — издевательски бросил ему Омар.
— Где твоя удаль, батур? Как красная девица, от дыма бежишь, — присоединился к нему Авут.
— Я же не вы, не привык такой гадостью дышать, — сердито отвечал Гани, вытирая слезы на глазах.
— Мы же специально шли сюда, чтобы пропустить по паре стаканчиков! Что ж, без этого уйдем? Нехорошо, друг Гани! — стал уговаривать Омар. — Держись, какой ты батур, если дыма боишься.
Не смог отказать своим дружкам Гани — прицепились они словно клещи.
Хозяин кабака китаец Лау Ван, хорошо знавший троих гуляк, сразу сделал все, что они попросили: открыл окно и поставил у него столик специально для них. Стало немного свежее, но лица сидевших все равно еле различались, тонули в сизом мареве.
По приказу Омара им принесли водки — в немытых засаленных стаканчиках и немного закуски в таких же грязных деревянных мисках.
— Ну что ж, давайте выпьем, друзья… Здесь тихо, от чужих глаз и ушей далеко, делай, что душе угодно. Хоть кричи, хоть песню пой, никто не станет приставать. Правильно я говорю, Ван? — обратился Омар к бритоголовому узкоглазому китайцу.
— Пейте, пойте, уходите, — хмуро ответил Ван.
— Очистишь карманы, а там убирайтесь куда хотите, так, что ли? — стал приставать к нему Гани — его снова охватила хмельная злость.
Лысый китаец уставился узкими глазками на Гани:
— Моя дело маленький: попросили — подала, а на что пьете, где деньги берете, моя не знает и знать не хочет…
Гани с отвращением выпил из грязного стакана и вдруг задумался, не обращая внимания на шум, словно забыв, где сидит. Может, ругал себя за то, что, связавшись с этими подонками, забрался в такое место, куда и порядочная собака побрезгует забежать! Или с болью думал о тех молодых парнях, что здесь изо дня в день убивали свои лучшие годы? Или проклинал в душе этого отвратительного торгаша, который стоял за стойкой, презрительно скривив рот, с издевкой глядя на «чаньту»[18], которых сам спаивал, обманывал, превращал в одурманенных скотов?.. Трудно сказать, но Гани сидел молчаливый и насупленный.
— Ты что такой скучный? Мать, что ли, вспомнил? — снова начал поддразнивать его Авут.
— Ну ладно, раз тебе здесь так не нравится, пойдем домой, — предложил Омар. — Выпили, хватит.
— Все, встали, — пьяно икнул Хашим, — сейчас я вас поведу к своей по-подруге… — Язык у него заплетался.
— Действительно, пойдем отсюда, не могу я больше, — стал подниматься Гани, но тут кто-то крикнул:
— Черики!..
— Да это же Болус! — добавил еще один из гуляк.
За несколько лет до описываемых событий сын илийского губернатора, которого народ за его нрав прозвал Дурным шауе[19], выбрал худших подонков из уйгуров в специальный отряд для своей охраны. Едет, он, например, в своей коляске, а джигиты из охранного отряда за два квартала «очищают дорогу», плетками разгоняя людей. Кто вздумает перечить — изобьют и оттащут в ямул. С помощью этого отряда Дурной шауе проделывал разные незаконные махинации. Командовал отрядом Болус, жестокостью и наглостью превосходивший даже своего хозяина. Он не только беспрекословно выполнял самые свирепые распоряжения губернаторского сынка, но и старался, как мог, самостоятельно. Вот этот Болус во франтоватой форме в сопровождении двух чериков, тоже в тщательно подогнанном обмундировании, и вошел в кабак. Еще следовал за ними Тусук, сын Ходжака-шанъё…
Болус остановился у двери и крикнул:
— Кто тут вор Гани? Выходи! — Его голос громко разнесся в испуганной тишине. Он не успел смолкнуть, как ему ответил не менее громкий и уверенный голос:
— Гани — это я! — и батур поднялся над столом.
— Выходи сюда, пойдешь впереди меня. — Это странно, но можно было поручиться, что Болус говорит с китайским акцентом.
— Впереди тебя? Да ты меня никак спутал со своей женой, которую на блуде поймал!
Как ни были испуганы появлением чериков посетители кабака, но неожиданно дерзкий ответ Гани подействовал на них. Вначале прозвучал чей-то неуверенный смешок, потом кто-то истерически хихикнул, а потом стены заходили от взрыва грохочущего хохота.
Болус, привыкший, что все трепещут при его появлении, побледнел от изумления и ярости. Он рявкнул:
— Придержи язык, вор!
Гани ответил с такой же быстротой:
— Ты уже дважды назвал меня вором, гад! Если твой поганый рот произнесет это слово в третий раз, я все твои тридцать два зуба вобью в твою глотку!
— Да этот наглец не узнает вас, господин! — взвизгнул Тусук, спрятавшийся за спиной чериков. Гани мгновенно повернулся в его сторону:
— А, это наш знаменитый женолюб Тусук! Кто о нем не слышал? Как же, украл девушку. Да вроде бы удержать не смог? Как ты смеешь рот раскрывать, мешок дерьма! Купи на базаре холощеного козла — вот тебе с кем забавляться положено!
