София, давай начнем с этого. Встань на колени.
Я вижу, какой он твердый, толстый бугорок его члена упирается в ширинку, желая освободиться. Часть меня, та часть, которая всегда хочет уступить, когда он в таком состоянии, которая втайне наслаждается наказанием, унижением, намерена сделать именно это. Я хочу опуститься перед ним на колени, взять его в рот и высосать досуха. Я хочу видеть, как он распадается на части, как его холодный жесткий фасад трескается, когда он достигает кульминации, его глаза горят диким огнем, а руки сжимаются, когда он теряет контроль. Я хочу быть той, кто заставит его сделать это.
Но я не могу поддаться этой части. Больше нет.
— Нет. — На этот раз слово выходит твердым, и я говорю серьезно. — Я не буду этого делать, Лука. Я не играю в эти игры. Больше нет.
К моему удивлению, он начинает смеяться. Это глубокий, раскатистый смех, идущий из его нутра, и он прикрывает рот рукой, плечи трясутся, когда он оставляет ремень частично расстегнутым, а другой опирается на диван. У меня мурашки бегут по спине, потому что я знаю, что будет дальше.
Еще больше гнева.
Но когда он говорит, в его голосе нет злости. Просто плоско и без чувства юмора, без чувств. Это почти хуже, чем прежняя страстная ярость.
— Ты ничего этого не заслуживаешь, — говорит он, качая головой. — Ты не заслуживаешь, чтобы с тобой обращались как с моей женой. Я женился на тебе, дал тебе убежище, кров, все самое лучшее, удовольствие, превосходящее все, что ты могла бы испытать в этом мире. Как ты думаешь, кто-нибудь из этих дерьмовых трахачей в Тиндере, которым ты, возможно, отдала бы свою девственность, заставил бы тебя кричать так, как я? Заставил ли тебя просить, умолять и кончать снова и снова? Черт возьми, нет. — Он морщится. — Ты ведешь себя так, как будто я причиняю тебе боль, как будто все, что я сделал, это какое-то ужасное бремя. Ты не будешь слушать, не будешь повиноваться, не будешь доверять моему суждению несмотря на то, что ты провела всю свою жизнь, защищенной от этого мира, и не знаешь ни малейшего понятия о том, как выжить в нем. И теперь ты, блядь, даже не можешь отсосать мне.
— Лука, я…
— Заткнись на хрен, — рычит он, и я вижу напряжение в каждой линии его тела, вижу его сжатую челюсть, стиснутые зубы, толстую линию его все еще твердого члена, и я знаю, что он на грани безумия.
После всего, что он сделал, чтобы вытащить тебя оттуда, ты действительно удивлена?
— Это, блядь, того не стоит, — говорит Лука с коротким смешком, качая головой. — Ты, блядь, этого не стоишь. Может быть, Витто все-таки был прав. Я должен был просто позволить ему, черт возьми, убить тебя.
Эти слова глубоко ранят. Они не должны, но моя рука поднимается, чтобы прикрыть рот, прежде чем я успеваю это остановить, мое горло сжимается. Это жестче, чем он когда-либо был раньше. Это не игра. Я думаю, он действительно так думает.
— Или я должен был позволить Виктору заполучить тебя, — продолжает он. — Я все равно наполовину склонен отдать тебя ему, посмотрим, есть ли от тебя еще какая-нибудь гребаная польза. На самом деле, ты уже позор, — говорит Лука, его взгляд скользит вверх и вниз по моему телу. — Чертовски жаль.
Я едва могу говорить.
— Что?
Он снова смеется, холодно и надтреснуто.
— Я лишил тебя девственности. Жаль, поторопился, по крайней мере, тогда ты чего-то стоила бы.
А затем, не сказав больше ни слова, он поворачивается и уходит.
Горячие слезы подступают к моим глазам, непрошеные и жгучие из глубины души. Почему-то это кажется хуже, чем все, что он говорил мне раньше. Все, что он сделал. Потому что это не похоже на то, что он играет со мной. Такое чувство, что он действительно хочет избавиться от меня. Как будто он сожалеет о нашем браке.
Так ведь?
Это еще более сложный вопрос, чем когда-либо, потому что теперь этот брак дал мне кое-что еще. Что-то, чем я могу дорожить и любить, даже если я не могу, или не буду, любить Луку. Даже если он не ответит мне взаимностью.
Кое-что, что я не позволю ему отнять у меня.
По крайней мере, тогда ты чего-то стоила бы. Слова стучат у меня в голове, мучая меня. Что он имел в виду под этим? Имел ли он в виду что-то я для продажи, как я всегда думала, намеревался сделать со мной Виктор? Это не имеет смысла, потому что я знаю, что Лука всегда был категорически против практики Братвы по торговле женщинами. Это одна из вещей, которую итальянцы считают признаком того, насколько они утонченные, то, что они не покупают и не продают людей.
Они просто принуждают их к бракам, которых они не хотят.
Я знаю, что мне не следует подниматься за ним наверх. Я должна оставить его в покое, дать ему остыть. Дай нам обоим остыть. Но я ничего не могу с собой поделать. Я хочу знать, что он имел в виду, почему он сказал что-то подобное, что довело его до критической точки. Было ли это тем, что он увидел, когда пришел спасти меня на конспиративную квартиру? Сердится ли он на меня за то, что я ушла, потому что в глубине души это нечто большее, чем просто контроль?
Я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, мое сердце бьется где-то в горле, когда я направляюсь к главной спальне. Я не знаю, какой будет его реакция на то, что я последую за ним сюда, но я не могу просто так это оставить. Неважно, как много я знаю, я должна.
Я почти ожидала, что дверь будет заперта, но это не так. Я осторожно открываю ее, заглядывая внутрь в поисках Луки, но его там нет. Сбросив туфли, я бесшумно ступаю по полу, поджимая пальцы ног, когда на цыпочках направляюсь в ванную, гадая, не туда ли он ушел. Я не собираюсь врываться к нему или что-то в этом роде, но…
То, что я вижу за углом двери, останавливает меня на полпути.
Лука склонился над стойкой, одной рукой упираясь в зеркало, в то время как другой яростно поглаживает свой член, крепко обхватывая себя, когда он дрочит его сильно и быстро. Упругая плоть поблескивает на свету, скользкая от чего-то, чем он сначала смазал ее. Звук его влажного
