Читаем без скачивания Любовь, похожая на смерть - Андрей Троицкий

– Пара мужиков пришли ко мне. И сказали, чтобы я не вздумала оказать тебе какую-то услугу. Я ничего не поняла. Я спросила, что за услуга? Они ответили, мол, это неважно. Просто надо быть умной, чтобы самой прожить подольше. И чтобы дети пожили. Они оставили на столе деньги. У меня совсем никак с деньгами… Бывший муж ничего не платит. Живем на зарплату матери. И тут эти деньги…

– Сколько они дали? – усмехнулась Алла. – Мне просто интересно. Сколько стоит наша дружба? Хватит, чтобы попьянствовать месяц?

– Зря ты так, – покачала головой Снегирева. – Прости, Алла. Но никто подыхать не хочет. Я утром подумала. Хорошо подумала. И решила, что не смогу помочь. Без обид. У тебя нет детей – поэтому тебе легко рассуждать. Легко просить меня об услуге, которая… которой… Мне глотку перережут, а ты обо всем забудешь через день. И пойдешь в кабак шампанское пить. И с мужиками танцевать.

– Я напрасно тебя побеспокоила.

– Где ты была, когда от меня последний муж ушел? А Сашку хотели в приют забрать? Где ты тогда была? Легкой жизни искала?

– Моя жизнь – не легкая.

– Да… Рассуждать просто. Потому что своих детей нет. Ты вспорхнула и полетела, куда глаза глядят. Искать очередное приключение на свою задницу. У тебя есть деньги. А у меня что? Мне лететь некуда. Три развода, два ребенка. Никто из бывших мужиков копейки не дает. Один в тюрьме, другой где-то шляется годами, третий совсем спился с катушек. А государство платит столько, чтобы купить веревку с мылом. И на ней удавиться. А теперь ты подъезжаешь со своими неприятностями. У меня своих бед по горло и выше. Так-то, подруга…

– Ладно, прощай, – кивнула Алла. – Наверное, это очень трудная, почти невыполнимая задача: прожить жизнь и остаться человеком.

– А я на твои нотации слюной плевала, – выкрикнула Вера. – Человеком остаться… Получается, все вокруг грязные, одна ты чистенькая! И не хрена меня учить. Сама такая умная, что ее живую в мертвые записали… Теперь она бегает по знакомым и справки собирает: посмотрите, я жива…

Алла повернулась и пошла к выходу со двора. Радченко и Гуляев двинулись за ней. Снегирева смотрела вслед бывшей подруге и вертела в пальцах локон светлых волос. Хотелось броситься вдогонку, повиснуть на плечах, наговорить много хороших добрых слов, за все попросить прощения. Но она осталась стоять на месте.

На стуле с жесткой спинкой второй час елозил полковник милиции Валерий Остапенко. Заядлый курильщик, он до обморока хотел хотя бы раз затянуться сигаретой, но боялся выйти на свежий воздух: вдруг пропустит очередь. И придется сидеть еще пару часов.

Обстановку в приемной создали нарочито некомфортную. Вдоль стен продолговатой комнаты с низким потолком расставили стулья от разномастных гарнитуров. Полированные и простые, мягкие и жесткие – но все, как на подбор, неудобные. Вентиляция была ужасная, точнее, она отсутствовала. Зато в любую погоду, хоть летом, хоть зимой, тут было очень жарко.

Рассказывали, как один большой начальник, просидевший полдня в духоте, грохнулся в обморок. Беднягу вынесли в коридор, он полежал на досках пола, немного остыл. На лицо побрызгали водой. Посетитель открыл глаза и ретировался, решив, что его дело слишком ничтожное, чтобы отрывать время у столь значительной персоны, как Леонид Солод. Впрочем, наверняка не один этот хмырь упал тут в обморок. Таких случаев много.

У окна, которое никогда не открывалось, за старомодным письменным столом сидела женщина-секретарь с суровым лицом. Одевалась она в неизменный серый костюм и наглухо застегнутую блузку, под которой не просматривались приятные мужскому глазу округлости. На крупном носу криво сидели очки в металлической оправе. Секретарь, не отрывая взгляда от компьютерного монитора, внимательно изучала современные женские прически и платья, что можно заказать по Интернету.

Посетителям же, – а их сегодня набилось человек пятнадцать, – заняться было решительно нечем. Солод не разрешил поставить тут телевизор или положить на столик буклеты и журналы, которые можно просмотреть, коротая время. Не разрешил повесить на стены недорогие репродукции картин, чтобы посетители на картины смотрели, а не таращились друг на друга. Если захотелось воды, надо было идти по коридору, узкому и темному, в пропахший нечистотами туалет. И долго дожидаться возле рукомойника, когда из крана польется тонкая струйка ржавой воды.

– Остапенко, войдите, – сказала секретарь.

Милиционер поднялся, одернул пиджак, словно он был в форме, а не в штатском костюме. Тихонько постучав в дверь согнутыми пальцами, робко переступил порог. Солод по-прежнему лежал на топчане и закусывал свежими фруктами с подноса. Он протянул гостю руку для пожатия, как всегда вялую, безжизненную, словно дохлая теплая рыба. И, кивнув на стул, взял папку, валявшуюся на топчане.

Остапенко уже жалел, что пришел. Вопрос у него был настолько сложный, что и Солод с его авторитетом вряд ли поможет. Посетитель подготовился к долгим объяснениям, но ничего объяснять не пришлось.

– Я почитал документы, – Солод говорил тихо. Полковник подался вперед, а потом и вовсе встал со стула, подошел к топчану и медленно согнулся. – Там написано, что в вашем городе построили новый дом на сто десять квартир. Бесплатное муниципальное жилье. Мэр обещал выделить шесть бесплатных квартир для офицеров милиции. Но в последний момент обманул. Те шесть квартир он отдал каким-то родственникам больших чиновников, а милиционерам сказали ждать еще два года. Так?

Солод не стал уточнять, что один из милицейских офицеров, которым отказано в квартире, – зять Остапенко. А второй – его родной брат. А третий – дальний родственник жены. И что именно этим людям город никаких муниципальных квартир не обещал, тоже говорить не стал. Потому что они хоть и менты, но служат совсем в другом районе. Впрочем, это неважно. Все зависит от того, под каким углом на это дело посмотреть.

– Так точно, – по-военному ответил Остапенко. – Зажимают милицию. Никакого житья нет. Вроде как мы задаром чужой хлеб едим. Да, затирают.

– Ты вот что, нос не вешай, – прошептал Солод. – У меня завтра встреча на Старой площади в Москве. Да, с самим губернатором. Личная аудиенция. Как-нибудь отстоим шесть квартир. А этот дурной мэр пусть ждет, – Солод длинно выругался. – Скоро так по яйцам схлопочет, да… Долго не сможет залезть в постель к своим шлюхам.

И добродушно рассмеялся. Остапенко не ожидал, что его трудное, почти безнадежное дело решится здесь и сейчас, так скоро, без всякой проволочки, без бумажной писанины, объяснений и взяток. Он чувствовал себя так, будто хватил стакан водки и забыл закусить. Все слова благодарности рассыпались на буквы, и те буквы улетели в форточку.

– Леонид Иванович, спасибо вам! Дорогой вы наш человек…

– Потом «спасибо» скажешь, – оборвал Солод. – У меня к тебе тоже вопросик один.

– Говорите. Сделаю в лучшем виде.

– В городе Апрелевка есть свидетель по делу то ли об убийстве, то ли еще о чем, – Солод почесал затылок, будто не мог вспомнить, что за дело такое. – Не человек, а просто кусок дерьма. Семечками торгует на рынке. Местные милиционеры перестарались, куда-то его спрятали. Переселили из квартиры, что он занимал, в другую квартиру. Ну, мне адресок нужен. С этим продавцом хочет кое-кто потолковать.

– Все понял, – еще ниже согнулся Остапенко. – Сегодня же вечером все узнаю, где тот свидетель и что с ним. Сразу перезвоню. И доложу.

– Ты только осторожно, чтобы все между нами, – прошептал Солод. – Иди теперь. Ступай с богом.

Гордо распрямив спину, Остапенко вышел из кабинета, раздумывая о том, что и в наше прагматичное утилитарное время случаются настоящие чудеса.

Начальник службы безопасности Вадим Гурский закончил телефонный разговор и, положив трубку, спустился по лестнице на первый этаж. Деревянный двухэтажный дом был расположен неподалеку от сырого хвойного леса. Он выходил окнами на живописную поляну, которая заканчивалась пологим склоном, спускавшимся к реке. В утреннем свете трава, еще влажная от росы, казалась темно-синей, бездонная голубизна неба готова была растворить в себе все зло этого мира. На поваленное бурей старое дерево прилетел крупный черный дятел с белым обрезом крыльев и красной шапочкой на голове. Он деловито постучал клювом в мягкую сырую древесину, вспорхнул и пропал в вышине.

Гурский, остановившись на минуту, залюбовался поэтическим зрелищем пробуждения природы, и без всякой причины на душе стало легко. Но пришло время возвращаться к прозе жизни. Прищурившись, Гурский внимательно рассмотрел фотографию человека, что держал в руке.

– Паша, ты где? – крикнул он и направился к лестнице, ведущий в подвал. – Спишь, что ли?

– Я тут. Разминаюсь.

Голос Паши Пулемета доносился из комнаты отдыха, где коротали время сотрудники службы безопасности, не занятые на дежурствах. Как обычно, по утрам в зале никого, кроме Паши, не было. Склонившись над бильярдом, он гонял шары по зеленому сукну. Достойного партнера, способного поставить и проиграть хотя бы пару сотен долларов, поблизости не было. И Паша оттачивал точность удара и глазомер, подумывая, что сегодня вечером можно неплохо заработать в бильярдной «Космос». Там по пятницам собирается много простаков с деньгами.