В своей комнате он долго сидел на кровати в одном исподнем, прикладывая медный пятак к шишке на лбу. Одна за другой догорели и погасли свечи в бронзовом подсвечнике. Душная азиатская ночь по-хозяйски вочтла в комнату, и в распахнутое настежь окно хищными, зелеными глазами звезд заглянул год тигра.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Миражи над пустыней
Она была вся с иголочки - элегантная из алой водоотталкивающей ткани палатка, идеально простая в обращении: установи каркас из почти невесомых трубчатых стоек, подключи баллончик со сжиженным газом - и через пять минут двухкомнатный надувной домик с окнами из эластичного стеклопластика и дверью на пневмоприсосках к твоим услугам. Даже мебель в нем была надувная - упругий диван-тахта, пуфики-табуреты и круглый стол.
Домик стоял на безлюдном до самого горизонта лимонно-желтом пляже метрах в тридцати от высокого уступчатого чинка и на таком же расстоянии от прогретого солнцем бирюзового мелководья. Пляж уходил в море под таким минимальным уклоном, что можно было идти сотню метров по щиколотку в воде, а чтобы погрузиться по пояс, требовалось пройти добрые полкилометра.
Симмонс полюбовался домиком, который, несмотря на свою явную чужеродность, необъяснимо вписывался в этот первозданный пейзаж, швырнул на песок у самой воды клетчатый надувной матрасик и растянулся на нем, упираясь локтями в податливую упругую ткань.
Шел девятый час утра и, как всегда в это время, с моря начинал дуть ровный прохладный ветер, настолько медленный, что поверхность воды оставалась спокойной.
Глядя в подернутую голубоватой дымкой морскую даль, Симмонс задумался.
Было, по-видимому, чистейшим безумием с его стороны пускаться в странствия по эпохам и странам. Еще большим безумием было брать с собой Эльсинору. Он понял это в Париже, когда почувствовал за собой слежку.
Первым его побуждением было отправить Эльсинору обратно в XXIII столетие и с бластером в руке ринуться навстречу опасности. Он отнюдь не был человеком героического склада характера, и если его душевное состояние можно было назвать отвагой, то это была отвага отчаяния.
Разумеется, это тоже было безумием: прихлопнули бы его в два счета. Но прежде, чем они решились бы на крайнюю меру, он во всяком случае успел бы наломать дров. Симмонс предпочел скрыться.
Наверное, он сделал не лучший выбор, остановившись на Хивинском ханстве даже четыре года спустя после его присоединения к России и отмены рабства. Но тогда, в Париже, особенно раздумывать было некогда, и руководствовался он главным образом тем соображением, что преследователи, потеряв след, вряд ли сразу же бросятся искать его в этот суровый, переживающий переломный период своей истории уголок планеты. Рано или поздно они все равно нащупали бы его след, но тем важнее было выиграть время, и он, не колеблясь, настроил времятрон на самое пекло континентального среднеазиатского лета 1878 года.
Действительность оказалась еще суровее, чем он предполагал. Они с Эльсинорой буквально задыхались от невыносимого зноя, страдали от непривычной жесткой воды, грубой пищи, отсутствия какого бы то ни было комфорта.
Симмонс разрывался на части, стараясь успеть всюду. Устраивал дела в Ново-Ургенче, добывал в разных эпохах все, что хоть немного скрасило бы их существование и не вызывало особых подозрений у аборигенов. И всякий раз, возвращаясь к Эльсиноре, он терялся и робел под взглядом ее огромных глаз, полных мольбы, упрека и укоризны.
Скитания по столетиям не прошли для него бесследно. Он осунулся, одежда, которая еще недавно была ему в самый раз, болталась теперь на нем, как на вешалке. Он все чаще испытывал приступы беспричинного раздражения и такой страшной усталости, что буквально валился с ног.
В такие минуты ему хотелось махнуть на все рукой, капитулировать, вернуться к тому, с чего начинал, и неуютная квартира на Энтерпрайз-стрит казалась райской обителью. Он глотал лошадиные дозы снотворного и проваливался в гудящую темноту, а очнувшись, снова ловил на себе все тот же печальный, укоризненный взгляд небесно-синих глаз Эльсиноры.
Но какими бы мучительными ни были его метания по разновременным градам и весям, именно они натолкнули его на мысль, которая спасительным лучиком затеплилась однажды в окружающем его мраке отчаяния и безысходности.
Он усмехнулся и лег на бок, подставляя лицо лучам набирающего силу солнца. Наверное, всей мужской половине человечества свойственно это заблуждение: создавать себе идеальную женщину и наделять ее качествами, которые он хочет в ней видеть и которые, чаще всего, вовсе ей не присущи. Интересно, какие чувства она испытывала, глядя на его отчаянные усилия?
Симмонс покачал головой и закрыл глаза. Солнце проникало сквозь закрытые веки и казалось, будто он лежит на дне водоема, наполненного теплым алым туманом.
Накануне вечером, когда, протравив на всякий случай инсектицидом пространство вокруг палатки, он забрался в домик и лег рядом с ней на диван-тахту, Эльсинора ласково взлохматила ему волосы и улыбнулась каким-то своим мыслям.
- О чем ты думаешь? - спросил он, поудобнее устраиваясь на упруго прогибающемся ложе.
- Ты так старательно опрыскивал песок этой отравой, рассмеялась она. - И все зря.
- Почему зря? - удивился Симмонс.
- Потому что силовое поле куда надежнее и проще.
-. Где его взять, это поле?
- А его не надо брать, оно уже есть.
Ни слова не говоря, он встал, попытался выйти из домика и не смог этого сделать, хотя дверь продолжала оставаться открытой: прозрачное силовое поле надежно оградило их жилище от окружающего мира, ни войти, ни выйти.
- Ну, ну. - Он толкнулся плечом в открытый дверной проем, провел ладонью по невидимой преграде и вернулся на тахту.
- А ты о чем думаешь? - спросила она, когда он лег на спину, заложив руки за голову.
- Смешон? - ответил он вопросом на вопрос. В голосе чувствовались обида и вызов.
- Не надо. - Она прижалась к нему щекой и затихла, маленькая, покорная, до боли желанная. - Чуть-чуть забавен еще куда ни шло. Всегда забавно наблюдать мужчину, когда он занят не своим делом.
- Н-да-а... - Симмонс высвободил руку и обнял ее за шею. - Скажи, только честно, за что ты меня любишь?
- Не знаю. - Она лежала, закрыв глаза, непривычно тихая, бесконечно счастливая. - Наверное, за то, что ш это ты: как раз тот мужчина, который мне нужен. Со всеми твоими достоинствами и недостатками.
- Весьма абстрактно, - усмехнулся он.
- Конкретнее у меня не получится. Да и ни к чему, наверное. Разве что ты будешь очень настаивать.
- Не буду, - заверил он. - Просто мне теперь кажется, что в твоем отношении ко мне есть что-то от чувств, которые питает естествоиспытатель к подопытному кролику.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
