– Видишь, мы потеряли большую часть дня, – сказал я. – Мы вылетели в полдень, а теперь уже ночь. Нас надули минимум часов на семь.
– Я могу без этих семи часов обойтись, – сказала Джилл. – Они стоят того, чтобы увидеть тебя в галстуке, пусть хоть разок.
Тут наша гостиная совершила посадку. Нас очень вежливо высадили. Того малого, которого Джилл приняла за Бертолуччи, встречала целая группа миниатюрных итальянцев. Наверное, половину людей из нашего первого класса ожидали шоферы, включая и нас с Джилл. Не успели мы сойти с трапа, как перед нами неожиданно возник шофер.
– Мисс Пил, – произнес он. – Меня зовут Сэм. Пожалуйста, идите за мной. Я мгновенно доставлю вас в ваш отель.
Сэм забрал у нас багажные бирки и с поразительной быстротой получил наш багаж. Наши вещи оказались на багажном круге первыми, как будто Сэм все это устроил заранее. Несколько отлично одетых пассажиров, вне сомнения, куда важнее нас с Джилл, недовольно нахмурились, увидев, что их багаж поставили после нашего.
Мы прошли с Сэмом к стоявшему рядом лимузину и сели в него, как послушные дети садятся в школьный автобус. Не успел Сэм чуть-чуть отъехать, как со всех сторон нам начали сигналить водители такси. Сэм не обращал на них никакого внимания, в полной уверенности, что его лимузин был для них неуязвим. Мы двинулись вдоль автострады и переехали через какой-то мост. Перед нами сиял огнями Манхэттен, как сиял он много раз в фильмах.
Джилл молчала, но чувствовалось, что она волнуется. Манхеттен был для нее чем-то совсем новым, она мало что о нем знала. Это был некий фантастический мир. Глаза у Джилл излучали свет, как у Пейдж после секса.
– Посмотри-ка, – сказала она. – Давай останемся здесь на месяц.
Я изо всех сил старался не показать виду, каким провинциалом я чувствовал себя в этот момент. В конце концов, большую часть своей жизни я притворялся и держался как человек, объехавший весь мир. Я вел себя как человек, всюду побывавший и все повидавший. А поскольку во мне все-таки достаточно много от писателя, чтобы убедить себя в правоте собственных вымыслов, я без особого труда с ними сжился. И стал взаправду считать себя человеком, знающим весь мир. И нужно было испытать такое потрясение, как великолепный вид Манхэттена, чтобы вспомнить, что я всего-навсего – обыкновенный представитель среднего класса, живущий на Голливудских холмах. Что в дневное время я – простой обитатель Бербенка, а по ночам обыкновенный посетитель двух-трех знакомых баров. В Европе я не был со времен Второй мировой войны, в Нью-Йорке – тоже примерно с тех самых пор. А воспоминания о еще более ранних вояжах в моей памяти, в лучшем случае, были весьма смутными.
Для меня вся сложность заключалась в том, что мне ежедневно приходилось контактировать с людьми, которые много путешествовали. Поэтому, вполне естественно, я начал думать, что и я тоже повидал много разных мест. Те, с кем я работал, все время летели – кто в Париж, кто в Лондон, кто в Нью-Йорк или в Рим, иногда даже в Лиссабон или Марокко, а то и в Копенгаген. До меня доходил поток воздуха от их самолетов, а сам я летел по большей части лишь до Лас-Вегаса. Раз или два мне довелось побывать в Хьюстоне, в Омахе, Спокане, Пойнте-Бэрроу на Аляске и в некоторых уже совсем непотребных местах. Однако мой космополитизм, в основном, создавался при помощи тех, кто даже и не подозревал, что он свойствен им самим и что они передавали свое знание мира другим. Они и не догадывались, что я ничегошеньки за пределами Америки не знал. В этом отношении я одурачил даже Джилл. Она, честно говоря, даже и не подозревала, что я никогда не покидал своего города, но я ее убедил, что знаю весь мир как свои пять пальцев.
Чтобы это ее впечатление обо мне продержалось как можно дольше, теперь, когда мы ехали по Нью-Йорку, я придал своему лицу выражение всезнающего человека. Мне даже удалось указать Джилл на Парк-авеню, когда мы промчались по ней.
– О, – сказала Джилл. – Парк-авеню!
На какой-то миг у нее самой, вероятно, возникла иллюзия, будто она тоже знает весь мир. Ведь в Голливуде полно людей с иностранным акцентом, а когда ты говоришь с такими людьми, легче всего убедить себя, что и ты сам – человек умудренный и бывалый.
Тем не менее, персонал нашего отеля, вне всяких сомнений, мир знал хорошо. У всех его сотрудников была железная выучка. Швейцар оказался у дверцы нашего лимузина еще до того, как из него вышел Сэм, что выдавало в нем настоящего профессионала. Все-таки я предложил Сэму чаевые, но он так жестко на меня посмотрел, что я отступил. Потом я забыл предложить чаевые швейцару, который тоже посмотрел на меня весьма сурово. Джилл ухватила свой чемодан и хотела его внести, что было явным нарушением протокола. Мгновенно возник посыльный и забрал у нее багаж.
К тому времени, когда мы подошли к столу регистратора, мы совсем позабыли, зачем это надо. Регистратору пришлось нам напомнить, что необходимо записаться в журнале для приезжающих. Потом нас подхватил эскалатор, и мы оказались в люксе. Посыльный быстро проинструктировал нас, как включать кондиционер, нагреватель и телевизор. По-видимому, он решил, что с водопроводными кранами мы сумеем справиться и без его помощи. Я дал ему чаевые.
Не прошло и двух минут, как раздался звонок в дверь. Это был посыльный.
– Мадам не взяла своей корреспонденции, – сказал он, протягивая мне конверт из коричневой манильской бумаги.
Я еще раз предложил ему чаевые, но он отказался.
– Это была наша оплошность, простите ради Бога, – сказал он.
– Я думала, ты хотя бы знаешь, когда давать чаевые, – сказала Джилл. Она взгромоздилась на подоконник и смотрела из окна в парк.
– Обвиняешь меня в недостатке воспитания? – спросил я. – Читай-ка свои письма. Вдруг ты уже сейчас пропускаешь какую-нибудь важную встречу.
Джилл встряхнула конверт, и на ковер полетело писем тридцать. В большинстве своем это были просьбы от журналов или телестудий, которые хотели взять у Джилл интервью. Кроме того, выпал листок с перечнем мест, где ей надлежало быть на следующий день.
– Не хочу смотреть на все это сейчас, – сказала Джилл. – Мы только потеряем время и не увидим Нью-Йорка. Нам нельзя поехать в какое-нибудь ночное местечко?
– Не понял.
– В какое-нибудь впечатляющее место, – сказала Джилл. – Или же просто пойдем прогуляемся.
Я прошел в ванную и проверил, в каком состоянии у меня галстук. Насколько я мог судить, он был завязан как надо.
– Я подумала, ты пошел спать, – сказала Джилл, когда я вернулся.
Мы выяснили, что далеко искать ночное местечко нет необходимости, потому что одно такое, и при том достаточно привлекательное, было прямо у нас в отеле. Я выпил двойной скотч. Джилл заказала себе кампари с содовой, что, по ее представлениям, было верхом непринужденности. Глаза у Джилл все еще светились – она пила на сцене. Это ночное местечко, а точнее сказать, гостиничный бар, было битком набито отлично одетыми посетителями. Все они оживленно разговаривали друг с другом. Я был счастлив, зная, что галстук у меня завязан как надо.
