Чтобы себя хоть как-то вывести из ступора, шагаю дальше. Думается лучше, когда в движении. У нас дома стояла беговая дорожка, она у меня постоянно была в ходу, особенно зимой, когда на улицу из-за мороза нос страшно высунуть.
О господи. Это какой-то кошмарный сон.
Пульс то опасно ускоряется, то тормозит. Спохватившись, я отскакиваю в сторону, в последний момент избегая столкновения с потоком людей, выходящих из метро. К скорости большого города до сих пор не привыкла, но и чужой себя здесь не чувствую. Мне казалось, в огромной Москве точно найдется местечко и для такой, как я.
Вновь смотрю на часы — половина третьего. С ума сойти. Когда я покинула квартиру, и девяти не было.
Вытираю глаза и делаю глубокий вдох. Слезы-предатели брызгают, я быстро отхожу в сторонку, прячусь в переулке и прижимаю салфетку к носу, чтобы загасить порыв, но в этот раз не справляюсь и бесстыдно рыдаю. Всхлипы один за другим, я не могу больше держаться, захлебываюсь, дрожу. Я хочу к маме. И чтобы ничего этого не было. Господи, страшно-то как. Как страшно. Что же теперь будет?
Кажется, что ничего внутри не осталось. Ни веры, ни надежды, ни любви. Лишь ошеломляющий ужас и картинки такого жуткого будущего, что словами не описать.
Нет, домой с этой проблемой нельзя. Мама точно скажет папе и брату, это так стыдно, что невозможно вынести. Надо самой. Что-то самой решать.
Я сижу на корточках в переулке и смотрю на стену перед собой. Разглядываю царапины на потертом кирпиче.
Долго так сижу, пока от холода дрожать не начинаю. Тогда поднимаюсь, захожу в ресторан бургеров и покупаю горячий чай, точно такой же, каким угощал Максим Одинцов. Пью маленькими глоточками и думаю о том, кто во всем виноват.
Через час пишу ему сообщение:
«Надо поговорить».
Он не отвечает десять минут, и я добавляю:
«Срочно. Я скоро приеду».
Ответ падает еще минут через десять, когда я уже в пути.
«Я в мэрии. Освобожусь не раньше четырех».
«Приеду туда».
«Не вздумай».
«Еду».
Горечь на языке нестерпимая. Слишком горький октябрь в этом году. Когда вижу Максима в его черной, чистой даже при такой поражающей слякоти машине, сердце безнадежно останавливается.
И чего ты от него хочешь? У него своя прекрасная жизнь. Ты — ошибка. Ошибка во всем, с самого рождения до настоящего момента. Ошибка взрослых людей.
Тем не менее на каком-то тупом упорстве я иду в его сторону.
Гул в ушах стоит, не слышу, собственные шаги не слышу, как ботинки по рыхлому снегу чавкают. Мне страшно. Так страшно, что мир расплывается черно-красными линиями.
В салоне тепло. Едва я забираюсь внутрь, Максим выжимает газ нагло встраивается в плотный поток.
После чего Одинцов хватает меня! Сжимает руки, потом колени. Я вспыхиваю, отшатываюсь, не понимая, что ему нужно.
— Я тебе куртку куплю нормальную прямо сейчас. Открывай Вайлдберриз или где вы там шопитесь.
— «Вы» — это нищеброды?
— «Вы» — это бабы. Открывай на моих глазах и выбирай. Пожалуйста. — Волшебное слово Максим выплевывает как проклятие, словно оно ему язык обожгло.
Качаю головой.
— Мне самому это сделать? — усмехается он отчего-то беззаботно, практически весело.
Я смотрю вперед, на грязный, словно только что выруливший из леса крузак, и снова дрожу. У нормальных людей машины грязные, а у этого — все слишком идеально. Я сейчас ему скажу, и он меня точно убьет.
Печка работает на максимум, аж дышать трудно. Одинцов тем временем достает свой телефон и начинает скачивать приложение маркетплейса, демонстрируя этот процесс. Говорит что-то, не имеющее никакого смысла. А я больше не человек — я информация, которая, если не поделюсь, рванет внутри. Чека-то сорвана.
— Максим, я беременна, — слышу собственный негромкий голос.
Он тоже услышал. Объяснял что-то громко, что-то про куртки, про то, что пуховик должен задницу прикрывать, но замолк на полуслове. Молчит теперь. Шокировала.
Раз, два, три. Он молчит.
Силы окончательно иссякают. Я закрываю лицо руками и начинаю реветь. Реветь. Реветь. Сердце болит. Боже, как у меня болит сердце.
— Ты уверена? — доносится от Максима.
Достаю из сумки тесты и показываю.
Единственное, чего сейчас хочется, — чтобы обняли и сказали, что все будет хорошо. Что все наладится. Это именно та реакция, которую можно принять.
— Ты пришла ко мне, потому что думаешь, что отец — я? — Его голос звучит ровно.
Ровно, как октябрь, которому плевать на все. Поддержки тут не будет — сразу это понимаю.
Когда останавливаемся на светофоре, я отстегиваю ремень, толкаю дверь и выскакиваю на улицу. Холод больно кусает пальцы и щеки, машины сигналят оглушительно. Перед глазами — туман.
Бегу вперед, наперерез потоку транспорта. Изо всех сил бегу.
Оглушительный рев грузовика. Я застываю и смотрю на яркие фары. Не могу пошевелиться, дистанция сокращается, небо падает, чувствую. Я смотрю вверх, я жду этого...
Кто-то резко дергает за руку и оттаскивает в сторону. Грузовик с жутким визгом пролетает мимо, окатив водой и ругательствами от водителя. Максим вцепился так крепко, что аж больно. Держит за плечи стальной хваткой, а я понимаю, что он сам мокрый весь. Ладно моя куртка, но и его белоснежная рубашка и пиджак в грязи.
Кричит мне что-то в лицо, злой как дьявол. Но я не слышу, ничего не слышу. Гул в ушах, вой клаксонов объезжающих нас машин.
Максим снова кричит, то ли мне, то ли водителям вокруг. А я дрожу. Он ведет меня за руку к своей машине, брошенной посреди дороги, а я упираюсь, не слушаюсь.
Поднимаю глаза и говорю ему:
— Ты мне жизнь сломал. Всю мою жизнь. Сломал.
Я ведь прошла пробы. Я всё прошла, после меня Жан Рибу никого даже смотреть не стал. Мне купили билет в Париж.
Новая волна грязи окатывает с головой, следом возле нас останавливается машина и водитель справедливо кроет матом. Максим отвечает ему в том же духе и что-то еще добавляет сверху, напоследок дав несколько советов на жизнь будущую.
Потом тащит. Силком тащит к своей машине, запихивает обратно, оббегает капот. Через секунду мы опять едем, мигая аварийкой в качестве извинения.
— Еще раз выскочишь вот так, — говорит он нарочито спокойно, хотя сам запыхался. Достает салфетки из бардачка, нервно вытаскивает несколько и вытирает лицо, пачку же бросает мне на колени. — С моста скину.
— Скинь.
— С ума сошла, дурная. — Максим перестраивается в другой ряд, разворачивается. Вновь трет лоб. — Чуть не сбили тебя сейчас, идиотка.
— Скинь, — повторяю я. — Будь добр. Потому что я в панике. Мне купили билеты в Париж, а я... — Беру салфетки и сжимаю их в руке. Почему-то кричу на него: — Всё потеряла. Нет, ты не понимаешь! У меня ни копейки за душой нет. Ни прописки, ни полиса. Ты мне жизнь сломал! Ты даже не воспользовался презервативами в ту ночь! Просто взял меня пьяную, и все! Ты... даже не подумал о предохранении!
Он смотрит на дорогу и продолжает молчать, словно ему действительно по фигу. Я ожидала всякую реакцию — и крики, и обвинения, и грубые слова. Максим просто ведет машину.
Осмелев, я робко поднимаю глаза. Он с виду и правда спокоен, равнодушен, вот только вены на руках вздуты, будто от напряжения. И желваки на скулах не предвещают ничего хорошего.
Глава 17
— Не надо было к тебе приходить? — первой нарушаю молчание, потому что Максим будто вовсе забыл о моем присутствии!
Мы ехали долго, не меньше часа, пробки собрали, какие только бывают. Практически все это время депутат Одинцов говорил по телефону, решал рабочие вопросы. Что-то про суд, про какое-то дело, про материалы, которые нужно афишировать срочно.
Я слушала внимательно, жадно глотала информацию — вдруг слово обо мне проскочит? Но если он и собирался с кем-то меня обсуждать, то не сейчас и не с этими людьми. Я пригрелась и тихонько скулила в салфетки, потом уже просто всхлипывала. Сильно устала, и сейчас, когда выплакалась, это стало очевидно.
