Читаем без скачивания Нет такого слова (сборник) - Денис Драгунский

Тот долго думал, сочинял. Написал.

– Тридцать четыре! – сказал друг, вчитавшись в написанное. – Спасибо! Можно будет в Литмузей продать в случае чего. Там берут автографы от тридцати слов.

Мне показалось, что писатель совсем не обиделся.

Рассказывают, что Илья Эренбург однажды нашел в букинистическом магазине свою книгу с дарственной надписью: «С уважением – такому-то». Этот человек был жив, здоров и не бедствовал. Эренбург купил книгу, написал: «С непреходящим уважением» – и отослал ему по почте. И впрямь. Отнести букинистам книгу столь признанного автора, да еще с автографом, – поступок, вызывающий уважение.

Дальнейшее молчание веранда с цветными стеклышками

Наконец мы договорились провести субботу–воскресенье на ее даче. Вечером в пятницу я был у ее калитки. Позвонил, переводя дух.

– Открыто! – закричала она.

Я толкнул калитку и увидел веранду с цветными стеклышками. Улыбаясь, она сбежала с крыльца. Мы обнялись. Она была в сарафане и легкой накидке на голых плечах. От нее пахло яблочным вареньем.

И я прямо увидел, что сейчас войду в дом, и все будет как надо и очень хорошо, и утром она приготовит завтрак, и мы пойдем гулять, и потом пообедаем, а вечером посидим на крылечке, попьем чаю перед сном, ляжем спать, утром снова позавтракаем, а в воскресенье возвратимся в Москву мужем и женой, но вот этого я до смерти не хочу. С ней – не хочу. Режьте – не хочу.

Я поцеловал ее и сказал, что приехал только потому, что у нее на даче нет телефона. Не мог же я допустить, чтоб она ждала и волновалась. Я был мрачный и злой. Я наврал ей что-то, уж не помню про что. Про какие-то срочные важные дела.

Она проводила меня до станции.

Больше мы не встречались, не созванивались и вообще не слышали друг о друге.

Прошло лет шесть. У меня уже была маленькая дочь. Однажды вечером я гулял с нею во дворе – в большом дворе с тополями и скамейками. Знакомых мам и пап с детьми не было. Вдруг вижу – какая-то женщина идет к скамейке, где я сижу и курю. Садится рядом. Открывает сумочку, достает сигареты и зажигалку, закуривает. Я чуть поворачиваю голову – господи, это она. Ее руки, ее кольца, ее очки. Ее лицо, в конце концов. Она молчит. И я молчу. Мы выкуриваем каждый по нескольку сигарет. Может, по десять. Молча. Косясь друг на друга, а иногда прямо глядя друг другу в глаза.

Наконец дочка закричала из песочницы: «Папа, хочу домой!»

Она тремя сильными затяжками докурила свою сигарету, встала, одернула плащ, еще раз на меня посмотрела – а я на нее – и ушла.

Улицу и калитку прекрасно помню. А название станции забыл.

И с какого вокзала – тоже.

Рублик воспитание чувств

Однажды пришел точильщик в наше парадное. То есть оно было «черное», а не парадное. В этом доме у квартир был парадный ход с улицы – и черный со двора, ведущий на лестницу без лифта. Туда выходили двери кухонь маршальско-министерских квартир.

У нашей коммуналки был только черный ход, разумеется.

Домработницы притащили ножи. Я стоял и смотрел на искры, снопом бегущие из-под лезвия, которое звенело, касаясь вертящегося круглого камня.

Домработница тети Кати Фурцевой куда-то задевалась. Точильщик был хромой. Он попросил меня отнести ножи на четвертый этаж. Сказал цену – девять рублей. Я взбежал наверх, постучал. Открыла сама тетя Катя, в красивом домашнем платье. Она улыбнулась и дала мне десятку. Я побежал вниз и отдал деньги точильщику. Он дал мне рубль сдачи.

Я помчался назад, затарабанил в дверь и протянул тете Кате рубль:

– Вот сдача!

Она сказала:

– Ну, что ты, мальчик! Возьми рублик себе!

– Зачем? – растерянно спросил я.

– Ну… – задумалась тетя Катя. – Ну, положи в копилочку.

Именно так она сказала. И закрыла дверь.

У меня не было копилочки. Но я пошел вниз, размахивая рублем, ибо тогда (до реформы 1961 года) он был размером в небольшую салфетку. Особенно по сравнению с пятилетним мальчиком, то есть со мной.

У дверей нашей квартиры я наткнулся на маму. Она спросила, откуда у меня рубль. Я рассказал. Она забрала у меня рубль, крепко схватила за руку и поволокла наверх. Она постучала, дверь открылась, мама сунула рубль тете Кате Фурцевой и сказала что-то вроде того, что мы не нуждаемся в подачках. Тетя Катя взяла рубль и что-то сказала вроде того, что не хотела обидеть.

Мама повернулась и пошагала вниз. Я понял, что произошло что-то очень важное для меня лично. Мы к этому случаю никогда не возвращались. Даже папе не рассказали – не сговариваясь. Все было ясно. И очень полезно.

Шестнадцать очень старый рассказ

Одной великой французской актрисе исполнялось пятьдесят лет. Для своего юбилейного спектакля она выбрала пьесу про Жанну д’Арк.

Там, как и в любой пьесе про Жанну д’Арк, была сцена, когда дофин Карл спрашивает: «А сколько тебе, девочка, лет?» Жанна, понятное дело, отвечает: «Шестнадцать».

Весь театральный Париж сидел в зале и ждал, как эта старая вобла скажет, что ей шестнадцать лет и все зрители хором расхохочутся. Об этом даже писали накануне в газетах – что своды театра могут рухнуть, не вынести взрыва хохота в этом месте спектакля. Некоторые остроумцы даже не рекомендовали публике идти в театр ввиду опасности обрушения потолка. Итак, все они сидели и потирали руки, предвкушая наслаждение нелепостью момента.

Но вот наконец дофин Карл приказал ввести Жанну.

Стражники вволокли на сцену худое существо со свалявшимися волосами и с глазами, горящими фанатичным безумием. Эта полоумная девчонка просила дать ей меч, белое знамя и тысячу солдат. Она лопотала, что снимет осаду с Орлеана и коронует дофина короной Франции, ибо сам Бог приказал ей это.

Дофин Карл спросил:

– Девочка, а сколько тебе лет?

Жанна сказала:

– Шестнадцать.

Прожженные парижские театралы проглотили языки.

Они с трепетом ждали, что ответит дофин Карл.

Они хотели, чтобы он поверил этой девочке. Чтобы он дал ей меч, знамя и тысячу солдат.

Потому что сами они уже поверили – она освободит Францию.

Хотя ей всего шестнадцать.

Другие города к сведению путешественников

Почти все московские вокзалы – понятные. Белорусский, Казанский, Киевский, Курский, Ленинградский, Рижский и Ярославский. Но есть два странных – Савеловский и Павелецкий. Оттуда ехать в другие города.

На север – мрачный, тяжелый, прежде купецко-фабричный, а ныне индустриально-финансовый Савелов с кирпичными колоннами банков, серыми домами фабричных контор, компаний с трехвековой историей. Оборот самой малой из перечисленных в “Savelov Toр 300” составляет 1,4 миллиарда евро.

На окраинах – бесконечные заборы, ангары, эстакады, надземки, развязки, шоссейки. Однообразные рабочие поселки с геранями и кошками на окнах; более богатые, но столь же презирающие изящество пригороды, где живут клерки, инженеры и цеховые мастера.

Да и главные савеловские воротилы поколениями живут поближе к родной конторе, не желая перебираться ни в Москву, ни на Багамы.

Все неулыбчивое, серьезное до хмурости, зато упорное, окладисто-присадистое. Каждая копейка стоит ребром, рубль бережет и счет любит.

А в другую сторону – университетско-музейный Павелец, где мосты летят над узкими речушками, где на холмах громоздятся соборы и дворцы, а также пинакотеки, глиптотеки и библиотеки, составляя единственную в своем роде энциклопедию архитектуры последнего тысячелетия. Ибо павелецкие князья, начиная с Храброслава Лихого, – а позже павелецкое градоначальство – со всего света приглашали зодчих украшать свой город. Брунеллески, Браманте, Кваренги, Гауди, Мельников, Райт, все восемь братьев Весниных и Кэндзо Танге.

На мощеных улицах полно студентов, туристов и местных поэтов. Именно Павелец с его легкой, богемной атмосферой раскрыл двери в бессмертие Томасу Элиоту, Данте Алигьери и Николаю Некрасову.

О, Павелецкий театральный фестиваль! Здесь блистали Сара Бернар, Антонен Арто и неподражаемый Виктор Гвоздицкий, этот единственный органичный Макбет нашей эпохи.

Школа практической философии Павелецкого университета – старейшее заведение такого рода в Европе, основана княгиней Ольгой в середине Х века, здесь преподавали Чернышевский и Фуко. Среди профессоров Рисовального училища барона Воробьева – Лоррен, Пуссен, Моранди и Кандинский.

Почему в эти города не ездят москвичи, понять не могу.

Бабушка Рита другие города

Мой отец родился в Нью-Йорке; вот как это вышло.

Его мама (моя то есть бабушка Рита) была дочерью еврейского социал-демократа, учителя из города Гомеля, где они жили.

Бабушка в молодости не любила Чехова. Потому что, рассказывала она, как придут в гости такие вот с бородками и в пенсне, так наутро приходит пристав и уводит папу в тюрьму.

Обычно девочки, выбирая спутника жизни, ищут кого-то похожего на своего отца. Но бабушка сделала другой выбор. В шестнадцать лет она вышла замуж за сына лавочника, молодого бездельника и хулигана Юзика.