…Андрей порывисто встал. С коленей его упал пушкинский томик. Он поднял книгу. Она была раскрыта на много раз читанной странице, на строках, всегда звучавших в его душе. Вот и сейчас они звучат, бередя сердце:
…Тобой, одной тобой. Унынья моегоНичто не мучит, не тревожит…
«Ничто не мучит, не тревожит». Ах, если бы так!.. » — горько подумал он.
Что-то давило душу, хотелось что-то выкрикнуть, от чего-то освободиться. Он знал, что его гнетет, но заставил себя думать о другом,
Бережно закрыв книгу, он начал спускаться с Сидящего Быка. Молчан обрадованно кинулся вперед.
ЛЕТЯЩАЯ ЗОРЯНКА
Стойбище проснулось.
Всюду горели костры, и в дыму их пронзительно перебранивались женщины. На берегу Юкона слышны были мужские голоса. Мужчины снимали с шестов и опускали на воду каноэ. Начался ход лосося. Только мужчины и приветствовали касяка коротким, но добрым «Уг!» А женщины пугливо, исподтишка, наивно закрывшись ладонью, смотрели на русые волосы и синие глаза русского. Разве могут быть у человека такие глаза, теплые и синие, как летнее небо? Одна из женщин все же прикрыла лицо своего младенца, чтобы не упал на него взгляд касяка. Но если бы могли индианки заглянуть поглубже в пугающие и странно влекущие их синие глаза, они увидели бы в них тупую, глухую тоску.
Палатка его была раскинута в лесу, подальше от шума и непереносимых для русского запахов стойбища. На поляне он спугнул ребятишек, охотившихся с маленькими детскими луками на кроликов и лесных голубей. Полуголые, чумазые охотники прыснули от него в кусты, и русский улыбнулся, увидев их глазенки, блестевшие в листве нестерпимым любопытством.
Весенний лес встретил его горьковатыми запахами отогревшейся коры, клейкими ароматами лопающихся почек и еще какими-то по-весеннему острыми и волнующими запахами. Он остановился около черемухи и, подняв глаза, поискал цветы на ее ветвях. Он каждый день ждал, когда черемуха расцветет, но и сегодня не распустились еще ее белоснежные ароматные гроздья.
Здесь, под черемухой, он и увидел Айвику.
Девушка сидела на упавшем дереве. Поблескивая на солнце ножом, она снимала шкурки с бобров. Она низко склонилась над работой и не заметила подошедшего русского. Андрей в нерешительности остановился, глядя на Айвику. Ее нельзя было назвать в полном смысле краснокожей. Орехово-смуглое лицо Айвики нежно круглилось, без обычных для индейцев резких и жестких линий. Не безобразила девушку и так называемая «борода шита» — татуировка, перенятая у эскимосов. На подбородке продергивалась иглой под кожей в несколько рядов вымазанная сажей нитка. Получалась безобразная и нелепая на женском лице эспаньолка. Татуировка Айвики была очень легкой — две синие тонкие продольные линии на переносице. Если бы не многочисленные косички, она, в легкой летней камлейке [31] из рыбьей кожи и ровдужных, украшенных вышивкой штанах сошла бы за мальчишку-подростка.
Андрей решился и шагнул к девушке, зашумев кустами. Айвика подняла голову, вглядываясь, а когда узнала касяка, густой вишневый румянец залил ее лицо. Андрей сел на упавшее дерево, по ттынехскому обычаю молча, без приветствий. Девушка так низко склонилась над работой, что он видел теперь только тонкий ровный пробор на ее черноволосой головке. Она снимала мездру с изнанки шкурки, соскребая ее пеколкой — тонким серповидным ножом. Индейцы зовут пеколку «женским ножом», а женщины кроят им шкуры быстрее и безошибочнее, чем русские портнихи ножницами. Кончив мездрить шкурку, она отбросила ее и, подняв нового бобра из лежавших у ее ног, начала обдирать его.
Андрей, пошевелив ногой лежавших на земле бобров, выбрал крупного самца и тоже начал шкурить его. Работая, он заметил, что Айвика смотрит на него искоса, сторожким взглядом. Так смотрит с ветки на идущего внизу охотника не пуганная, но все же осторожная белочка. Он невольно улыбнулся: в ней было много от хорошенького милого зверька. Когда Андрей встряхнул ободранную шкурку, она сказала одобрительно:
— Ты обдираешь бобра, как ттынех.
Андрей обдирал бобров на индейский манер, от головы к хвосту.
— Так удобнее, шкурка не рвется, — ответил он и поднял голову.
Теперь она глядела на него, не таясь, сначала смущенно, а потом с бесхитростным женским любопытством. Глаза ее, лукавые, живые и веселые, были глазами ребенка, но в строгих губах маленького рта было что-то настойчивое и по-взрослому серьезное. Они одновременно опустили глаза, оба чем-то смущенные.
— Ты смелая. Зачем ты пошла на костер? — спросил Андрей, и в голосе его звучало уважение.
— Положить на грудь Хромого Медведя мешочек с огнивом. И дотронуться до его сердца. Я дотронулась.
Она переложила нож в левую руку и показала правую в черных ранах ожога. А потом на лбу ее, над синими черточками татуировки, появились две недобрые морщинки.
— Зачем ты хотел вытащить меня из огня? Ты хотел, чтобы Айвика покраснела от стыда, как лиса?
— Я не знал, что это стыд для тебя, — смущенно ответил он.
— Громовая Стрела, мой брат, хотел убить тебя за это.
— Теперь мне стыдно и перед Громовой Стрелой. Я буду просить у него прощения. — Андрей посмотрел ей прямо в глаза и добавил с грустным спокойствием: — Знаю, ты хочешь, чтобы твой брат убил меня.
Айвика не ответила, опустила глаза и снова залилась вишневым румянцем.
Можно было подумать, что Громовая Стрела услышал разговор о нем и потому появился бесшумно, выйдя из лесных зарослей. Он молча бросил к ногам сестры еще двух пойманных бобров и, не садясь, по-прежнему молча вытащил трубку и начал набивать ее. Но глядел он не на трубку, а исподлобья уставился угрюмым взглядом на касяка. Андрей отбросил шкурку, с которой счищал мездру, и тоже начал глядеть в упор на индейца. Он заметил недоброе во взгляде Громовой Стрелы но сам не почувствовал к нему ни вражды, ни страха. Молодой вождь по-простому, по-хорошему нравился Андрею. Высокий и стройный, как все индейцы, с гибкой и тонкой талией, широкой голой грудью, переплетенной жесткими могучими мускулами, с косопоставленными рысьими бровями и крупным орлиным носом, он был очень красив мощной и ловкой красотой мужчины.
Трубка его раскурилась, он отвел глаза от русского и сказал строго сестре:
— Трещишь, как сорока. Помни, из какого ты рода. И кто твой брат.
Громовая Стрела потрогал висевшее на его голой груди ожерелье из волчьих клыков и орлиное перо на голове. Затем снова перевел взгляд на русского.
— Я хотел убить тебя, касяк, — глухо сказал он Андрей начал медленно подниматься с дерева, не отводя глаз от индейца. Но Айвика вскочила прежде его, выдернула из губ брата горящую трубку и поднесла к губам русского. Андрей отвел рукой трубку и вопросительно посмотрел на вождя.
