- Вот так пока будет; осмотр завтра сделаем. Горлов! - крикнул он.
К крыльчику подъехал жандарм.
- Спешься и отведи вот их в острог! - проговорил полицмейстер, указав головой на Иосафа.
Что-то вроде глухого стона вырвалось из груди того.
Солдат слез с лошади.
- Привяжи его поводом за руку и отведи.
Солдат стал исполнять его приказание. Иосаф молча повиновался, глядя то на меня, то на полицмейстера.
- Позвольте мне по крайней мере лучше отвести господина Ферапонтова! сказал я.
- Нет-с, так от губернатора приказано, - отвечал полицмейстер. Отправляйся! - крикнул он на жандарма, и не успел я опомниться, как тот пошел.
Иосаф и лошадь последовали за ним.
- Зачем же это так приказано? - спросил было я; но полицмейстер не удостоил даже ответом меня и, сев на свои пролетки, уехал.
Я невольно оглянулся вдаль: там смутно мелькали фигуры Ферапонтова, жандарма и лошади. "Господи! Хоть бы он убежал", - подумал я и с помутившейся почти головой от того, что видел и что предстояло еще видеть, уехал домой.
XIII
По делу Ферапонтова, под председательством полицмейстера была составлена целая комиссия: я, стряпчий и жандармский офицер.
Часов в десять утра мы съехались в холодную и грязную полицейскую залу и уселись за длинным столом, покрытым черным сукном и с зерцалом на одном своем конце. Занявши свое председательское место, полицмейстер стал просматривать дело. Выражение лица его было еще ужаснее, чем вчера.
Стряпчий, молодой еще человек, беспрестанно покашливал каким-то желудочным кашлем и при этом каждый раз закрывал рот рукою, желая, кажется, этим скрыть весьма заметно чувствуемый от него запах перегорелой водки. Жандармский офицер модничал. Я взглянул на некоторые бумаги - это были показания, отобранные полицмейстером в продолжение ночи от разных чиновников Приказа, которые единогласно писали, что Ферапонтов действительно в тот самый день, как принял деньги от бурмистра, внес и за Костыреву. Дело таким образом бедного подсудимого было почти вполовину уже кончено.
Через полчаса тяжелого и неприятного молчания рука в жандармской рукавице отворила одну из дверей, и в нее вошел Иосаф, совсем уже склоченный и с опавшим, до худобы трупа, лицом.
Полицмейстер не обратил на него никакого внимания. Иосаф прямо подошел к столу.
- Все, что я-с вчера писал, неправда! - проговорил он заметно насильственным голосом.
- Будто? - спросил полицмейстер, не поднимая ни головы, ни глаз.
- Я денег за госпожу Костыреву не вносил, - продолжал Иосаф.
- Зачем же вы вчера это говорили?
- Я испугался-с.
- Кого же вы это испугались? Мы вас не пугали.
- Я сам испугался.
- Нехорошо быть таким трусливым! - проговорил полицмейстер и позевнул. - Куда ж вы, если так, бурмистровы-то деньги девали? - прибавил он.
- Я их потерял-с.
- Да, потеряли. Это другое дело! - произнес полицмейстер, как бы доверяя словам Иосафа. - Отойдите, однако, немножко в сторону! - заключил он и сам встал. Иосаф отошел и, не могши, кажется, твердо стоять на ногах, облокотился одним плечом об стену.
Полицмейстер подошел между тем к другим дверям.
- Пожалуйте! - сказал он, растворяя их.
В залу тихо вышла Костырева, в черном платье, в черной шляпке и под вуалью. По одному стану ее можно уже было догадаться, что это была прелестная женщина. Жандармский офицер поспешил пододвинуть ей стул, на который она, поблагодарив его легким кивком головы, тихо опустилась. Я взглянул на Иосафа; он стоял, низко потупив голову.
- Примите у них шляпку, - сказал полицмейстер жандармскому офицеру.
- Madame, permettez[11], - сказал тот Костыревой.
Она, как это даже видно было из-под вуали, взглянула на него своими прекрасными глазами, потом развязала неторопливо ленты у шляпки и сняла ее. Скорее ребенка можно было подозревать в каком-нибудь уголовном преступлении, чем это ангельское личико!
- Какого вы звания и происхождения? - спросил полицмейстер, кладя перед собой заготовленные уже заранее вопросные пункты.
- Я из Ковно, - отвечала Костырева.
- Я вас спрашиваю, - какого вы звания по отце и матери? - повторил полицмейстер.
Эмилия заметно сконфузилась.
- Я, право, и не знаю; мать моя занималась торговлей.
- То есть она содержала трактирное заведение?
- Я не знаю этого хорошенько; я была так еще молода.
- Как вы не знаете, когда вы сами за конторкой стояли?
Костырева только посмотрела на него: на глазах ее заискрились слезы.
- Я не стояла ни за какой конторкой, - проговорила она.
- Не стояли? - повторил полицмейстер.
- К чему вы делаете подобные расспросы, которые к делу совершенно лишние? - вмешался я.
Полицмейстер удостоил только на минуту кинуть на меня свой косой взгляд.
- Вы думаете? - произнес он своим обычным подлым тоном и потом сейчас же свистнул.
В залу, гремя шпорами и саблей, проворно предстал другой уж, а не вчерашний жандарм.
- Позови сюда малого того! - сказал полицмейстер.
- Слушаю, ваше высокородие, - крикнул жандарм и крикнул так, что даже Иосаф вздрогнул и взглянул на него.
Через минуту был введен казачок - лакей Костыревой.
- Вот бывшая твоя барыня, когда была девицей, стояла ли в трактире за прилавком? - обратился к нему полицмейстер.
У Костыревой загорелось лицо сначала с нижней части щек, потом пошло выше и выше и, наконец, до самого лба.
Малый тоже несколько позамялся.
- Так как тоже тем временем проживали мы с господином моим в номерах их, оне занимались этим, - отвечал он с запинкой.
- Как же вы говорите, что нет? - кротко спросил полицмейстер Костыреву.
- Господин полковник! Вы ставите меня на одну доску с моими лакеями, проговорила она и закрыла глаза рукою.
- Зачем же вы отпустили его на волю? Вы думаете, что он из благодарности и скроет все. Ничего ведь не утаил: все рассказал! Пошел ты на свое место! - прибавил он малому.
Тот сконфуженным шагом вышел из залы.
Я нечаянно взглянул в это время на Иосафа. Он стоял, уже не понурив голову, а подняв ее и вперив пристальный и какой-то полудикий взгляд на Костыреву. Она же, в свою очередь, всего более, кажется, и опасалась, чтобы как-нибудь не взглянуть на него.
- А скажите, что за история у вас была по случаю вашего замужества за господина Костырева? - продолжал полицмейстер.
У Эмилии задрожали губки, щечки, брови и даже зрачки у глаз. Несколько минут она не могла ничего отвечать.
- Господин полковник! Вы, кажется, хотите только оскорблять меня, и потому позвольте мне не отвечать вам.
Полицмейстер пожал только плечами.
- Хуже же ведь будет, если я опять стану расспрашивать при вас вашего лакея. Наконец, я уж и знаю все, и скажу вам, что вы и ваша матушка подавали на господина Костырева просьбу, что он соблазнил вас и что вы находитесь в известном неприятном для девушки положении. Его призвали в тамошнюю, как там называется, полицию, что ли? Понапугали его; он дал вам расписку, а потом и исполнил ее. Так ли?
Костырева с вытянутыми судорожно руками, опустив головку и только по временам поднимая, как бы для вздоха, грудь, скорее похожа была на статую, чем на живую женщину.
- Так ведь? - повторил полицмейстер.
- Я говорила вам и повторю еще раз, что не хочу и не буду отвечать вам.
- Еще только один маленький вопрос, - подхватил полицмейстер. - В каких отношениях вы проживали здесь с господином Бжестовским?
- Он был мой жених, - отвечала Костырева.
На этом месте я нарочно взглянул на Иосафа. Он по-прежнему стоял, не спуская с Костыревой совершенно как бы бессмысленных глаз.
- Отчего же вы выдавали его за брата? - продолжал полицмейстер.
- Я не хотела этого ранее говорить, так как жила с ним в одном доме и могла пройти худая молва.
- Да, конечно! Худая молва для женщины хуже всего! - произнес полицмейстер. - Вы обвенчались, однако, с господином Бжестовским тотчас, как имение ваше было выкуплено.
- Да!
- Это, господин Ферапонтов, вы устроили их свадьбу, внеся за них в Приказ! Настоящим их посаженым папенькой были, а то без этого господин Бжестовский, вероятно, и до сих пор оставался бы вашим братом! - говорил полицмейстер, обращаясь то к Иосафу, то к Костыревой.
- Я внесла свои деньги, - проговорила та тихо.
- Как свои-с? - отозвался вдруг Ферапонтов. - Как свои-с? - повторил он.
Полицмейстер не ошибся в расчете, расспрашивая при нем Эмилию о разных ее деяниях. Бедный, простодушный герой мой рассердился на нее, как ребенок, и, видимо, уже не хотел скрывать ее.
- У меня есть свои семьсот рублей. Я заплачу их бурмистру, остальные пусть он с них спрашивает! - прибавил он, обращаясь к полицмейстеру.
- Никаких я ваших денег не знаю и не видала, - проговорила Костырева.
