Рука. Затылки, спины, высоко поднятая рука. Рука, заслонившая все остальное…
И его собственные руки, будто зажившие самостоятельной жизнью.
Лапетеус заставил себя поесть. Ложка казалась тяжелой, как кусок свинца. Геркулесовая каша застревала в горле. Молоко казалось пресным. Тошнило.
Было тяжело дышать. Не хватало воздуха.
Припомнились слова Роогаса, что все они ходили на похороны. Но Лапетеусу было трудно думать о смерти Хаавика. Он чувствовал себя убийцей.
Позвал сестру и попросил дать ему снотворного.
И все же не уснул.
Он снова перенесся в переполненный зал. В шестом или седьмом ряду от него высоко поднялась женская рука…
Лапетеус повернулся к больному, лежавшему на соседней постели. Его оперировали несколько дней тому назад.
— Я был заместителем председателя областного исполкома.
Утром новый сосед спросил Лапетеуса, не работал ли он в облисполкоме.
— Я вас сразу узнал, — оживленно заговорил тот. — Я в то время работал в торговле. Теперь пенсионер. Желудок мучает, а так можно бы жить. Вырезали половину, сказали, что рака нет. Рак они и не стали бы оперировать. Не так ли? Сегодня мне впервые дали ложку манной похлебки. Сердце у меня еще крепкое, будь оно послабее, они ко мне с ножом и не подошли бы. Так что я не ошибся. Вы были круты. Боялись мы вас не меньше, чем самого председателя. Что вы теперь делаете?
Лапетеус больше не слышал его. Он закрыл глаза, чтобы не видеть руки, мерцавшей на светлой стене палаты. Закрыл глаза, но ощущение, что он находится на собрании, усилилось…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
Собрание, к которому были прикованы мысли Андреса Лапетеуса, развивалось так.
За столом президиума поднялся Мадис Юрвен и сказал:
— Товарищи! Участники нашего актива обратили внимание президиума на то, что один из сидящих в зале все время пишет.
Речь идет об очень хорошо известном всем нам Пыдрусе. Что он пишет? Президиум считает, что бдительность в отношении такого человека, как Пыдрус, обоснована. Есть предложение, чтобы он принес свой блокнот сюда, на стол президиума. Имеются другие взгляды?
— Правильно! — послышался из зала громкии, возбужденный голос.
Оскар Пыдрус сперва ничего не разобрал. Он услыхал свою фамилию, понял, что говорят о его блокноте и заметках, которые он там время от времени делал, но разум отказывался принять это. Что такое, взволнованно думал он, что это значит? Посмотрел на сцену, но ничего не увидел. Лица людей, сидевших в президиуме, закачались и слились в смутный ряд.
— Других мнений нет?
Пыдрус все еще не мог сообразить, что произошло. Почему требуют его блокнот? Растерянность продолжалась. Глаза и уши регистрировали происходившее вокруг, но мозг отказывался осмыслить сигналы.
— Пыдрус, принесите ваш блокнот.
Он ощутил, будто на его голову навалилось что-то большое и бесформенное. Откуда-то издалека доносились слова, которые приказывали ему куда-то отнести блокнот. Сознание по-прежнему отказывалось сработать. Все казалось ему ужасным недоразумением.
— Пыдрус, вы подчиняетесь мнению актива или нет?
Слова Мадиса Юрвена вывели его из растерянности, в которую он впал и в которой не воспринимал больше конкретных фактов. Еще не осознав, почему он должен отнести свой блокнот в президиум, он понял, что это от него требуют. Поднялся и стал пробираться к проходу. Промежутки между рядами кресел были узкие, и он все время ощущал прикосновение чужих колен. «Кресла поставлены слишком близко», — подумал Пыдрус, словно расстояние между рядами было для него самой важной проблемой. «Извините», — пробормотал он, наступив на ногу незнакомому пожилому мужчине, сидевшему на крайнем стуле. «Пожалуйста, пожалуйста», — буркнули в ответ.
В проходе стало просторнее. Но и здесь из-за дополнительных стульев было теснее обычного. И тут наткнулся на кого-то.
Оскар Пыдрус сознавал, что его провожают взгляды всех сидящих в зале. С испугом почувствовал, что в глазах все опять расплывается. «Только бы не упасть», — подумал он. Заставил себя посмотреть на Юрвена, который стоя говорил что-то сидевшему рядом товарищу. Фигура Мадиса Юрвена, его узкие плечи, высокий лоб и тупой подбородок становились яснее, приобретали отчетливость. Юрвен повернул голову и уставился на него своим острым взглядом.
Пыдрус подошел к сцене. Можно было бы отсюда же, снизу, подать свои блокнот. Но что-то заставило его повернуть влево, где были ступеньки, ведшие на помост. Он поднялся по ним, подошел к длинному столу президиума и положил блокнот на зеленое сукно. Теперь, очутившись перед столом, Пыдрус никому из членов президиума не мог взглянуть в лицо. В том числе и Мадису Юрвену, первым протянувшему за его блокнотом руку с большими толстыми пальцами. Все существо Оскара Пыдруса охватило чувство тяжелого оскорбления.
Потом он вернулся в зал, в предпоследний ряд, где сидел до этого. Опять споткнулся о чьи-то ноги, пробормотал «извините» и услыхал в ответ «пожалуйста, пожалуйста».
Кому-то дали слово. Пыдрус не смог сконцентрироваться и следить за выступавшим. Левая рука механически сунулась в карман пиджака, и лишь тогда, когда пальцы не обнаружили там знакомой книжечки, Пыдрус понял, что он сделал. Уши воспринимали слова, доносившиеся с трибуны, а в голове вертелись другие мысли и думы. И вдруг ему стало безразлично, о чем говорят и что говорят о нем. Страшнее ударить его уже никто не сможет.
Пыдрус видел, как его блокнот в президиуме переходил из рук в руки. В горле встал комок.
Он не думал о содержании записной книжки. О том, было ли там что-нибудь такое, что можно использовать против него, или нет. Его выбил из равновесия сам факт беспричинного унижения.
Оскар Пыдрус пришел на собрание с твердой уверенностью, что и его деятельность будет подвергнута критике. Но он не боялся критики. Конечно, когда его критиковали, он не сиял от радости. Пыдрус считал, что люди, которые на каждом собрании просили: «Товарищи, давайте критикуйте нас, стегайте похлестче», — это люди неискренние или просто хитрецы, которые заранее хотят смягчить воздействие возможного удара. На замечания в свой адрес Пыдрус не скрежетал зубами и на следующий день не спешил в приемные руководящих товарищей спасать свою репутацию. Он ясно видел не достатки своей работы. Текучка частенько захлестывала ею, и он терял перспективу. Только потом понимал, что многое можно было сделать лучше. Но такого нападения, как сегодня, он не ожидал.
У Оскара Пыдруса была привычка на собраниях записывать мысли, которые казались ему существенными. Так делал он и на этот раз. Обычно под наиболее интересными высказываниями он проводил жирную черту, а рядом с явными глупостями ставил толстые вопросительные знаки. Если совещание проходило вяло, малоинтересно, он набрасывал на страницах блокнота запутанные многоугольники и различные орнаменты, карикатуры и головы диких зверей. Но сегодня некогда было рисовать: его привлекла мысль, которая показалась ему существеннее других. И одно слово повторялось им в различных вариантах: кадры директоров. Проверить социальный состав. Или: политическая сознательность учителей. В скобках: честность, притворство, пережитки…
Из-за этих записей у него душа не болела. Угнетало другое. Почему с ним так поступили? Что он сделал, что к нему относятся, как… Он не отважился рассуждать дальше.
2
Объявили перерыв.
Оскар Пыдрус пошел в вестибюль, который во время конференций и совещаний использовался как комната для курения. Достал из кармана пачку сигарет, закурил.
Люди сновали взад-вперед, с ним здоровались, и он здоровался. Подумал, что все так же, как обычно.
По лестнице спускался Андрес Лапетеус. Пыдрус сразу же заметил его. Широкие, угловатые плечи Лапетеуса было трудно не узнать. Лапетеус явно кого-то разыскивал, он оглядывался вокруг, заглянул в мужскую комнату. Выйдя оттуда, поговорил с редактором газеты.
Подошел к Пыдрусу, спросил:
— Моего хозяина не видал?
— Нет. Да я его толком и не знаю.
— Требовал данные для своего выступления а те перь куда-то исчез. ’
— Посмотри в комнате президиума.
— Как я раньше не догадался! Спасибо. Который час?
— Половина девятого.
— Половина девятого, — повторил Андрес Лапетеус и поспешил вверх по лестнице.
Лапетеус оставил после себя какое-то неопределенное впечатление. Но Пыдрус не стал размышлять над поведением друга. По правде говоря, он сразу же забыл о нем, как только последний отошел от него. Снова остался один.
Он стоял и курил. Мимо проходили люди. Пыдрус замечал любопытствующие взгляды. Рядом с ним оживленно беседовала группа из четырех-пяти человек. То один, то другой украдкой посматривал на него.
