Рубинштейн был ребенком, когда его игру услышал великий Лист. И Лист назвал его своим наследником. После чего молодой Рубинштейн показывал царю свой знаменитый номер, неизменно приводивший в восторг императора. Злой юноша изображал... Листа! Изображал беспощадно — пародируя игру и знаменитые гримасы охваченного вдохновением Листа.
Этот сын крещенного еврея, плотный, с огромной гривой волос, очень похожий на Бетховена, становится близким другом великой княгини. Только при помощи Елены Павловны еврей Рубинштейн смог основать первую в России консерваторию, куда придет заниматься 22-летний чиновник Петр Чайковский.
Елена Павловна поселила молодого Рубинштейна в своем знаменитом дворце на Каменном острове. Блестящие музыкальные вечера во дворце немолодой, но все еще очаровательной княгини, чарующие звуки той жизни... Все это осталось навсегда в фортепьянных пьесах Рубинштейна.
Елена Павловна всегда была впереди прогресса. И она второй в царской семье (после самого Николая) сумела прочесть «Записки» Великой Екатерины.
Когда-то потрясенный «Записками» матери Павел дал их прочитать на одну ночь своему тогдашнему ближайшему другу, князю Куракину. И за ночь крепостные грамотеи князя переписали «Записки». Князь тайно давал читать их друзьям. И количество секретных копий росло...
Одна из копий попала к Карамзину и от него, видно, к нашему великому поэту. И уже жена поэта переписывает вместе с братом «Записки» Екатерины. И Пушкин передает их прочесть великой княгине. ( И записывает, что она «сходит от них с ума».)
Елена Павловна, прочтя грешные «Записки», конечно же, не смогла не поделиться восторгом.. Николай немедля повелел придворным сдать все копии «Записок позора семьи» и устроил за ними настоящую охоту.
После гибели Пушкина Николай, знакомясь с описью пушкинских бумаг (за всем следит государь!), наткнулся на рукопись «Воспоминания императрицы». Приказ последовал краткий: «Ко мне!».
Молодой Костя и немолодая дама составляли радикальное крыло в царской семье. И как проигрывал безликий апатичный наследник рядом с этой парой!
Кто мог бы подумать тогда, что через пару десятилетий он совершит величайшее дело в русской истории. И они оба станут его ближайшими сподвижниками.
Впрочем, был ли апатичным цесаревич? Или научился показывать себя таковым?
«МНЕ НУЖНЫ НЕ УМНИКИ, А ВЕРНОПОДДАННЫЕ»
Эти слова государя были лозунгом его империи. Все в стране делалось по правилам, все было подчинено раз и навсегда заведенному порядку. Идее порядка лучше всех соответствовали военные. Военный человек, привыкший не рассуждать, но исполнять, способный приучить других к исполнению, стал считаться способным начальником. Истинные способности, знания, опытность перестали быть главными. И военные постепенно занимают все правительственные места.
Все чиновники теперь носят мундиры. Мундиры носят даже студенты.
Мечта убиенных Петра III и Павла I становится явью: страной правит казарма. Смотр и парад — главное содержание государственной жизни. Все делается напоказ, для императора... чтобы государь приехал и сказал: «Хорошо!» ...И уехал, раздав награды.
«А что было дальше — в самой жизни, в жизнь никто не заглядывал, там был черный двор», — писал современник.
НЕПРАВИЛЬНЫЕ ЕВРЕИ
Военные должны были исправлять беспорядок повсюду. Николая очень беспокоили евреи. Они никак не желали подчиняться общему порядку и становиться христианами. Неправильные евреи носили свою неправильную одежду. Государь предписал евреям платить налог за ношение ермолок и длиннополых сюртуков. И, в конце концов, вообще запретил носить еврейскую одежду.
Был создан специальный Комитет для окончательного исправления евреев и приведения их в христианство. Лучшим лекарством для этого государь считал любимую армию. Если прежде, вместо службы в армии, евреи платили налоги, то теперь они должны были поставлять в армию рекрутов. Государь верил, что за время службы в армии, которая продолжалась 25 лет, евреи непременно станут христианами.
Чтобы процесс шел успешнее, еврейских детей с 12-летнего возраста готовили к военной службе в специальных кантонистских школах.
Во времена Николая перешел из иудаизма в православие дед Ленина, еврей Александр Бланк.
Мы так и не узнаем, что думал молодой Александр в эти глухие годы в благодетельно молчавшей стране.
Но увидевший его в юности проницательный Кюстин написал: «Сквозь наружный вид доброты, которую обыкновенно придают лицу молодость и красота и немецкая кровь... нельзя не признать в нем сильной скрытности, неприятной в столь молодом еще человеке». Жизнь при всесильном отце-деспоте научила его этому.
Но талантливый, чуткий юноша не мог не видеть, как железная система отца давала удивительные сбои. И порядок, доведенный Николаем до абсурда, все чаще становился беспорядком.
И это началось уже в первое десятилетие его царствования.
В 1836 году, в самое темное время беспощадной цензуры, в покорном, рабском журнале «Телескоп» появилось невиданное по дерзости сочинение, вызвавшее сначала шок, а потом и бурю в обществе.
ГОРЕ УМУ!
Его написал Петр Чаадаев, имя которого навсегда стало паролем всех русских либералов. Эпиграфом к его жизни могли стать горькие слова Пушкина: «Догадал же меня черт с душой и талантом родиться в России». Чаадаев стал героем Грибоедовского «Горе от ума». И первоначальное название этой пьесы — «Горе уму» — еще один эпиграф к судьбе Чаадаева.
Аристократ, красавец, блестящий гвардеец, храбро сражавшийся в войне с Наполеоном, он делал стремительную карьеру при императоре Александре I. Кумир петербургской молодежи, знаменитый денди, Чаадаев всегда шел против течения. В то время многие в высшем обществе были галломанами — то есть одевались, говорили и даже думали по-французски. Как писал дипломат Жозеф де Местр, «французский гений оседлал Россию».
Но Чаадаев, естественно, стал англоманом... Да и в отставку он вышел в высшей степени оригинально. Находясь на пути к вершине карьеры, когда все уже прочили его в адъютанты императору, Чаадаев подал прошение об отставке... 24-летний отставной гвардейский ротмистр становится... философом-мистиком!
В начале Николаевского царствования Чаадаев часто появлялся в петербургских гостиных, на балах. Его великолепная голова — медальный профиль, холодные серо-голубые глаза — возвышается над толпою. «Он молча стоял с горькой усмешкой и с вечно скрещенными руками. Эти руки образовывали латинскую букву «V», — писал Герцен, — и в этом жесте было его презрительное «вето» на рабскую жизнь вокруг».
В 1836 году философ-мистик вдруг заговорил публично— он напечатал сочинение, взорвавшее покорную тишину времени.
Это было «Философическое письмо», напечатанное в журнале «Телескоп».
Как оно могло появиться? Как часто у нас бывает — не досмотрели, причем в самом важном случае. Все было настолько задушено цензурой, что уже никто и ничего не ждал от литераторов. И потому цензоры выполняли задачу формально... И чаадаевское сочинение со скучным названием «Философическое письмо» цензор, видно, читал невнимательно, если вообще читал.
«С тех пор, как завелась в России книжная и письменная деятельность, не было такого шума». «Около месяца среди целой Москвы не было дома, в котором бы не говорили про Чаадаевскую статью и про "Чаадаевскую историю"», — писали современники.
В своем «Письме» Чаадаев нападал на все, что отец Александра объявил святым.
Он обвинял православие. Называл «роковой судьбой» то, что Россия «приняла христианство от безнадежно устаревшей Византии, которую уже презирали в то время другие народы». «И это не только раскололо христианство. Это не дало нам возможности идти рука об руку с другими цивилизованными народами. Уединенные в нашей ереси, мы не воспринимали ничего происходящего в Европе. Разъединение церквей нарушило общий ход истории к всемирному соединению всех народов в христианской вере, нарушило "Да придет Царствие Твое"».
Чаадаев писал, что «истинная религиозность печально разнится от той душной атмосферы, в которой мы всегда жили и, видимо, будем жить. Ибо пребываем мы между Западом и Востоком, не усвоив до конца обычаев ни того, ни другого. Мы — между. Мы в одиночестве».
Оглядывая русскую историю, Чаадаев поставил свой страшный диагноз: «Если мы движемся вперед, то как-то странно: вкривь и вбок. Если мы растем, то никогда не расцветаем. В нашей крови есть нечто, препятствующее всякому истинному прогрессу».
Все сочинение было криком, невозможным, невиданным по дерзости ударом по всей официальной идеологии.
«Прошлое России удивительно, ее настоящее более чем великолепно; что же касается будущего, то оно выше всего, что только может нарисовать себе самое смелое воображение. Вот с какой точки зрения следует оценивать русскую историю». Эти знаменитые слова, принадлежащие главе тайной полиции Бенкендорфу, были знаменем официальной идеологии. И останутся этим знаменем на столетия.
