А сколько воспоминаний связано с добрым отцом Игнацием! Ульрих и сейчас готов был биться об заклад, что это — самый веселый священник из всех, что попадались ему на жизненном пути. В том, что Ульрих довольно сносно умел читать и писать, а также знал кое-что из латыни, была несомненная заслуга этого пьяницы и зубоскала, болтуна и весельчака, который мог даже Священное писание пересказывать, словно скабрезный анекдот. Братья его ничуть не боялись, потому что он их сек намного реже, чем Корнуайе, да к тому же во время порки обычно рассказывал наказываемому такую забавную историю, что тот, даже получая розгой по заднице, смеялся от души. При всем при этом отец Игнаций прекрасно уживался с Корнуайе, так как и священник, и воин были не прочь выпить и закусить. Правда, Корнуайе болтать не любил, но зато любил слушать россказни своего приятеля. Слушая очередную историю, Корнуайе с детской непосредственностью охал и ахал, причмокивал языком и покачивал головой, подстегивая безудержную фантазию отца Игнация.
Да, много воды с тех пор утекло. Правда, и отец Игнаций, и Жан Корнуайе еще живы, но таковы ли они теперь, какими были в те давние времена?
…Воины Альберта остались у двери в узком коридоре, ведущем к лестнице. В комнате уже приготовили пять постелей — соломенные тюфяки, одеяла из медвежьих шкур, полотняные простыни и подушки, набитые сеном. Посреди комнаты установили кадушку с водой, в которой плавал деревянный ковш, а у двери поставили вместительную парашу, накрытую дубовой крышкой. Поближе к параше устроились Франческо и Марко, подальше — Ульрих, а в самом дальнем углу, за занавеской, — Альберт и Альбертина. Для Альбертины за занавеской поставили отдельный горшок, дабы не смущать мужчин, а кроме того, как прикидывал Ульрих, дабы она тайком не пробралась к двери и не впустила в комнату убийц. Ведь даже самый бдительный сторож отвернется, если женщине потребуется справить нужду.
Помолившись Господу Богу, залегли спать. Франческо было приказано караулить дверь, запертую изнутри на засов. Не спать ему было просто: исполосованный зад припекало, как на угольях. Факелы, освещавшие спальню, они потушили, оставили лишь тусклую масляную коптилку, которую поставили на крышке параши, дабы страждущий не заблудился в потемках. И, кроме того, плошка с маслом освещала дверь, вернее, засов на двери. Окна в спальне отсутствовали — имелись только узкие бойницы, через которые поступало достаточно воздуха, а в дневное время — также и света, но пролезть через которые не смогла бы и кошка. Ширина бойниц была такова, что даже рука взрослого мужчины не высунулась бы наружу, поставь он свою ладонь горизонтально. И речи не могло быть о том, чтобы некий злоумышленник пролез сквозь эти щели, даже обладай он способностью летать по воздуху. А летать по воздуху было просто необходимо, чтобы достичь бойниц, находившихся на четвертом ярусе донжона, выше которого размещалась только открытая всем ветрам боевая площадка, прикрытая от непогоды ветхой тесовой крышей. На всякий случай Ульрих ощупал все подозрительные углубления и выступы в стенах, полу и сводах комнаты — ведь за время его отсутствия здесь могли пробить потайной ход. Но, разумеется, ничего похожего не обнаружилось, и Ульрих велел своему оруженосцу сосредоточиться на двери.
О Франческо нельзя было сказать: «он стоял на страже», — потому что стоять всю ночь он бы не смог. Он также и не сидел — опять-таки по весьма уважительной причине, — поэтому лучше всего будет сказать, что он «лежал на страже». Лежал Франческо на животе и глядел на огонек коптилки, отбрасывавшей на запертую дверь тусклое желтоватое пятно. Первым и громче всех захрапел Марко, вскоре к нему присоединился Ульрих, а затем дружно засопели двойняшки…
Оставим на время это сонное царство и переместимся в другое помещение замка, где в это время готовилась ко сну хозяйка Шато-д’Ора. Эта комната была обставлена отнюдь не по-спартански в отличие от той, где уже храпел утомившийся за день Ульрих. Стены и потолок были задрапированы розовым шелком и увешаны коврами, завезенными сюда купцами из заморских восточных стран. Ложе графини было просторно и также обтянуто шелком с китайскими драконами; подушки и перины были набиты нежным гусиным пухом. На стене висело огромное зеркало из шлифованного серебра; на туалетном столике стоял кувшин для умывания и питья, тут же лежали деревянные шпильки и гребешки. На стене, над изголовьем кровати, висело изящное бронзовое Распятие… Словом, обстановка — по меркам той эпохи — была весьма изысканной.
Служанка сосредоточенно, с величайшей осторожностью расчесывала частым гребнем длинные, до пояса, льняного цвета волосы своей госпожи. Клеменция равнодушно глядела в зеркало и казалась совершенно бесстрастной. Но служанка, продолжая свою работу, знала: испытай ее хозяйка хоть самое малое неудовольствие — и неминуем гнев, затем расправа. Клеменция обожала наблюдать, как секут женщин, в особенности юных и стройных, тех, кто был моложе и красивее ее.
— Довольно, — сказала наконец графиня, поджав губы. — Сегодня ты прекрасно справилась.
Девушка не смела даже поднять глаза. Она была так рада, что на сей раз все окончилось благополучно. На ее губах возникло подобие улыбки, улыбки робкой и почти неуловимой…
И вдруг Клеменция наотмашь хлестнула девушку по щеке. Ее голос прозвучал резко, словно скрежет напильника по стальной заготовке:
— Дрянь! Улыбаться?! Если тебя похвалили, ты должна упасть мне в ноги и поцеловать мою туфлю! Забыла, как тебя учили, шлюха?! На колени!
Девушка в ужасе бросилась на пол и дрожащими руками потянулась к туфле Клеменции. Графиня между тем вытащила из ящика столика плетку, отделанную серебряными и костяными пластинками, свитую из тонких ремешков сыромятной кожи.
— Целовать надо подошву, подошву, гадина! — раздувая ноздри, прошипела Клеменция, тыча каблуком туфли в заплаканное лицо девушки. Та, содрогаясь, прижата свои нежные губки к подошве. Клеменция, усмехаясь, поигрывала плеткой.
— Ты недостойна даже грязи на этих туфлях, мерзавка! — сквозь зубы проговорила графиня. — Придется поучить тебя, как следует вести себя в присутствии госпожи…
Клеменция схватила девушку за волосы, рывком приподняла с пола и, словно неживую, бросила на дубовое кресло. Девушка взвизгнула от боли. Клеменция пнула ее носком туфли в бок и ухватилась за подол своего платья. Приподняв его, она просунула голову девушки между своих ног и крепко сжала тонкую шею служанки своими сильными ляжками. Девушка хрипела, задыхаясь.
— Понюхай, понюхай! — пробормотала Клеменция, обеими руками задирая девушке платье.
