Читаем без скачивания Допрос безутешной вдовы - Кунио Каминаси

Когда десять лет назад лопнул-хлопнул мыльный пузырь нашей хваленой экономики, экологически и демографически везучие хоккайдцы сильно пострадали финансово. Остров еще с 1860-х, когда сюда с юга прибыли первые колонизационные отряды, был для остальной Японии страшно тяжелой бюджетной обузой. Но до начала 1990-х деньги из Токио исправно вбухивались в так называемое «освоение» Хоккайдо огромные. Можно сказать, что весь трудолюбивый Хонсю пыхтел-потел над изготовлением лучших в мире машин, станков и телевизоров только для того, чтобы любимый Хоккайдо спал спокойно, и видел сны, и зеленел по весне, и золотел по осени.

А теперь весь этот парадиз закончился: уже который год Токио скуп на дотации; что ни день, то разоряется десяток-другой хоккайдских компаний, живших до этого исключительно на донорские подачки с Хонсю; народ беднеет на глазах, и многим становится страшновато за свое будущее – как в криминальном, так и в финансовом плане. В криминальном – преступность растет как снежный ком, катящийся под воздействием неумолимой Ньютоновой силы по склону нашей главной хоккайдской достопримечательности – спящего вулкана Сёвасиндзан, близнеца Фудзиямы. Когда нашим согражданам не надо было беспокоиться о завтрашнем дне, все чинно улыбались, кланялись и бросали окурки в урны. Теперь же не до точности попадания окурками в эти самые урны, которых вдобавок почему-то стало намного меньше. Теперь народец, которому по-прежнему хочется не просто кушать, но кушать сытно и вкусно, и которому глубоко безразлично, чего такого «мыльного» лопнуло в нашей экономике, ворует все подряд. Кражи и вооруженные налеты на дежурные магазинчики и банковские автоматы участились до такой степени, что начальству пришлось создавать круглосуточный штаб по контролю над ростом уличного бандитизма. Причем ладно это безмозглая молодежь забавлялась бы – побалуются ребятки пяток лет, потом столько же отсидят и в конце концов угомонятся и шелковыми будут – хоть пояса для кимоно из них шей. Ан нет, и сорока-, и пятидесятилетние мужики, потерявшие работу, а вместе с ней любовь и уважение своих домашних, напяливают на свои глупые физиономии хирургические марлевые маски или те же черные ажурные чулки, зажимают в нетвердом кулаке мясницкий нож или китайский пластмассовый муляж пистолета и идут выбивать из тщедушных ночных продавщиц круглосуточных магазинов несущественную мелочь.

Действительно, магазинные кражи и даже взломы банковских автоматов особых барышей не приносят, да и разыскать этих незадачливых «десперадо» особого труда для нас не составляет: везде же видеокамеры установлены, да еще и по нескольку штук, так что марля и колготки спасают их далеко не всегда. Надежнее и во сто крат прибыльнее спокойненько укокошить кормильца или кормилицу ради получения страховки. В лучшие годы страховые компании, специализирующиеся на так называемом «страховании жизни», у нас процветали: оставаясь по сути своей вампирами-кровососами, они, выпендриваясь друг перед другом, устанавливали высоченные потолки страховок на случай, скажем, «досрочного ухода из жизни» – предлагали по тридцать-пятьдесят миллионов иен, то есть до полумиллиона долларов. И раньше это для них было абсолютно безопасно, потому как эффективная, по самоуверенным, точнее – самоуспокаивающим, утверждениям наших бесчисленных премьеров, экономика обеспечивала народу сытую и размеренную жизнь, «досрочно» расставаться с которой как-то никому не хотелось, так что все эти бессчетные миллионы оставались на бумаге и в карманах дракул-страховщиков.

Но те сладкие времена ушли – ох как не хочется говорить: безвозвратно! – и нынче многие местные женушки смотрят на своих мужей как на источник дохода в прямом, физическом смысле. Беззаботный Ганин все время шутит по этому поводу: дескать, «могу продать свое здоровье, но лучше мужнино продать». Вот они и продают то, что продать «лучше»: в дело идут и мышьяк, и стрихнин – росла бы у нас цикута, и цикуту бы использовали… Вся эта женская любовь в момент улетучивается, стоит главе семейства потерять работу и перестать приносить домой в клювике. И где те пуленепробиваемые клятвы у наших синтоистских и буддистских аналоев в любви и покорности?! Обещанная «любовь до гроба» им, гробом, и заканчивается. Доказать же то, что любезная супруга помогла своему не менее любезному мужу, как Ганин обожает выражаться, «сыграть в телевизор» (потому что практически каждый такой случай потом неделями мусолят охочие до чужой крови телевизионщики, невольно давая полезные инструкции будущим мужеубийцам), для нас из года в год становится все труднее и труднее. А если мы всем управлением будем дружно, подобно миллионам наших цивильных, но, как я только что заметил, не всегда цивилизованных сограждан, ровно в шесть оставлять рабочие места и покидать свой муравейник, солнца и светила точно остановятся, и нас всех спалит тогда жестокий и беспощадный «жар тела».

Первым делом я заглянул в китайский отдел: столы Ина-гаки и Хасегавы пустовали, на них ничего примечательного, кроме банальных компьютеров и стопок бумаг, не было, и я поспешил под всеобщее хихиканье выложить коричневое содержимое своего отарского пакетика. Затем я прошел к себе, отзвонил Ивахаре и сказал ему, что, если завтра от них кто-нибудь по делам – или без дела, такое у нас иногда бывает – будет в Саппоро, он сможет забрать «краун» на «гранд-отельской парковке». После этого я подошел к Нисио: старик с кем-то разговаривал по телефону, хитрые глаза его источали елей, а из мудрых уст вытекал мед комплиментов и традиционных шуточек. Полковник кивнул мне на кресло перед столом, и не успел я усесться в него, как он уже осторожно уложил трубку на аппарат и пристально посмотрел на меня:

– Ну как тебе, Такуя, капитан Мураками?

– Да ничего, Нисио-сан. – Меня голыми руками не возьмешь и палец мне в рот не положишь. – Нормальный мужик…

– Да? – спокойно переспросил давно привыкший к достойному отпору с моей стороны Нисио.

– Да, думаю, сработаемся, – продолжил я в том же ключе. – Проблем не предвижу…

– А что, ты полагаешь, работа все-таки будет?

– У них в Ниигате, как она… он мне сказал, есть подозрения, что во взаимоотношениях этой Ирины со своим мужем не все в порядке. Поэтому понял, к сигналу о свертке они отнеслись более чем серьезно. Так что по крайней мере пару дней потрудимся.

– А что она… он про этого ее Катаяму говорит? – Нисио ничтоже сумняшеся подхватил навязанные мною правила игры.

– Автомобильный делец, возит наши старые машины на Сахалин, там продает, имеет навар…

– Обычное, значит, дело?

– Обычное.

– К чему можно прицепиться?

– Только к обратному билету.

– Как она сама объясняет эту неувязку? – Тут Нисио неожиданно промахнулся в нашем взаимном пикировании.

– Он или она? – Я не собирался прекращать, как это называет Ганин, «стебать» полковника.

– Ирина, – опять достойно проглотил мою эскападу Нисио и вернулся в начальное русло.

– Я ее пока этим вопросом не порадовал.

– Когда ты это сделаешь?

– Не решил еще. Посмотрим, что она будет сегодня вечером делать. Не может же такая женщина в одиночку проводить понедельничный вечер, тем более в большом городе.

– Полагаешь, будут контакты?

– Чувствую…

– Хорошо. Я побуду тут до девяти, потом поеду домой, – кашлянул Нисио. – У тебя какие планы?

– Подожду тоже пару часов. Мураками должна… должен подойти. Он, оказывается…

Сообщить Нисио о том, что Аюми училась в одном университете с нашими утонченными юбилярами Инагаки и Хасегавой, я не успел: как это обычно бывает, на самом интересном месте в разговор вмешался мой сотовый, из которого раздался уже слышанный недавно вопрос:

– Минамото-сан?

– Что, руку поднять, Мураками-сан?

– Смотря на кого, – без промедления парировала мой ехидный выпад невидимая Аюми.

– Ну за этим в нашей работе дело не станет…

– Минамото-сан, если вас не затруднит, подойдите, пожалуйста, в гостиницу, – вполне серьезным и даже, как мне показалось, встревоженным тоном попросила Мураками.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего фатального, но у нашей с вами подопечной свидание в лобби… Она сейчас встречается…

– Бегу! – Зачем мне все эти заочные пересказы: ведь не зря учит мудрый Ганин: лучше один раз увидеть и пощупать, чем сто раз услышать и остаться ни с чем.

К гостинице я подлетел через три минуты, успев попросить оставшегося в полном недоумении Нисио подослать туда на всякий случай еще парочку свободных ребят. Центральным входом я, разумеется, не воспользовался, а быстро прошел через здание стоянки мимо брошенного на произвол судьбы отарского «крауна» и подобрался к лобби через боковой выход у лифтов. Я оглядел как лобби, так и отделенное от него цветочным барьером кафе и вдруг увидел, что из-за дальнего столика поднимается недавний «пыльный» русист из Читосэ и направляется к выходу, оставляя за тем же столиком знакомый изящный силуэт сидящей спиной ко мне Ирины Катаямы. Вспоминать имя-отчество этого неприглядного сибирского гостя Саппоро я даже не пытался: он в Читосэ представился, но я пропустил это представление мимо ушей, потому что в тот момент мои мозги и некоторые другие части тела были заняты мыслями о моей давней знакомой Наташе Китадзиме и ее хорошем знакомом Олеге Валерьевиче, чьи имя-отчество я теперь долго не забуду.