Читаем без скачивания Обезьяны - Уилл Селф

Саймон снова как бы проснулся во сне, взглянул со стороны на логику сна — такого не может быть, не может он принять такую позу, это физически невозможно, чтобы исполнить такой номер, его член должен быть… очень длинным. Художник вытянул шею, опустил глаза — и у него в самом деле оказался длинный, очень длинный член, как минимум полметра в длину; более того, он рос прямо на глазах своего ошарашенного владельца. Он извлекал его из влагалища Сары, из ее лучезарного розового влагалища, а тот все удлинялся и удлинялся, но одновременно утончался, словно кусок жвачки, один конец которой кто-то тянет, а другой зажал в своих молочных зубах ребенок. Где этот ребенок? Сара, кажется, ничего не заметила. Упав спиной на матрац, она все еще извивалась, сгибала и разгибала колени, как если бы Саймон лежал на ней. Она стонала, будто секс давался ей с трудом, будто заниматься любовью было для нее тяжелой работой. Не половой акт, а трагическая кончина. Он все больше отдалялся от нее, отходил все дальше и дальше. Она уже на другом берегу океана, а он по-прежнему пятится назад, цепляясь за все, что попадается, лапами-руками, руками-лапами. Как же она беспардонно беспечна, думал Саймон, сидит там себе на корточках, в то время как эти бесконечные метры тягучего члена истекают из ее влагалища, низвергаются на простыню, скручиваются в бухты, завязываются в узлы, все покрытые кровью.

И тут Сара оказалась за окном — маленькая макака. Она лезла вверх по дереву, у них в саду рос дуб, она улыбалась Саймону через плечо, покрытое даже не шерстью, а пухом. Как-как, даже не шерстью, а пухом? При чем тут шерсть? Она меж тем добралась до нижних ветвей и присела там, пуповинообразный пенис все еще болтался у нее между ног. Ей было совершенно на это наплевать, но Саймон почему-то остро почувствовал, что все это очень, очень странно, и очень, очень важно. Тут она, наверное, что-то сделала, — по крайней мере, кто-то точно что-то сделал, потому что Саймон почувствовал, как бежит обратно в нее. Даже с такого большого расстояния — от веток до корней, от корней через гравийную площадку до дома, вверх по стене дома до окна, сквозь окно к нему, внутрь — он почувствовал, как его член снова входит в нее, всасывается внутрь влагалищем, этой сосущей ловушкой. Она словно бы нажала какую-то кнопку, и вот его, как какую-нибудь человекообразную рулетку, уже засасывает обратно в ее обезьяний кожух. Воистину, подумал Саймон, человек есть мера, рулетка, если хотите, всех вещей. Его ноги бежали, заплетаясь, через простыню, он споткнулся и упал на ковер между кроватью и окном, очень больно ударился, тут его снова дернуло вверх, дернуло грубо, он перевалился через подоконник. У-ух! Саймон упал на пол патио, которое построил для Сары ее крестный. Она все так же улыбалась ему с ветки, как вдруг — фьюить! — он взлетел вдоль ствола, болтаясь из стороны в сторону, задницей кверху, прямиком к ней. Последний громкий хлюп! — и Сара вобрала в себя Саймона, забеременела им. Затем, как ни в чем не бывало, погладила свои мокрые половые губы, понюхала шерсть на тыльной стороне ладони и осторожно пошла по ветке дуба. Бережно поддерживая одной рукой надутое до пределов брюхо, она мягко спрыгнула с ветки через забор в другой сад и пропала из виду.

Ближе к полудню они проснулись. Свет, что струился в комнату сквозь щелку между шторой и подоконником, был уже не лимонный, а оранжевый. Саймон с такой ясностью, с такой яркостью помнил свой сон о маленькой макаке Саре, которая всосала в себя его пуповинообразный пенис и скрылась за стеной соседского сада, что поневоле отвел ему такое же место в своей личной реальности, какое в ней занимали песок на матраце, затекшее горло и крошки в уголках глаз.

Нет, это был не кошмар. Тут Саймон был уверен на сто процентов. Член менял форму прямо у него на глазах, но Саймона ни разу не объял ужас, спящее сердце ни разу не забилось сильнее, спящее тело ни разу не сковал паралич. Наоборот, он даже отчасти хотел, чтобы именно так все и случилось на самом деле. Два момента, когда он по ходу сна понял, что спит, подтверждали это.

Саймон приказал себе неподвижно застыть на кровати, изучая, как судороги сводят плечо, как боль в области таза пронзает его насквозь. Может, встать, объявить похмелью войну, пойти отлить? Он перевернулся на живот, наполненный кровью член, запруженный у самого основания раздувшимся мочевым пузырем, почти что со скрежетом убрался под него. Саймон сделал усилие и разорвал склеенные веки. Сара лежала рядом, под углом градусов в двадцать к примятой подушке, раскинув руки, волосы мокрые, всклокоченные.

Саймон приподнялся сначала на локте, потом на вытянутой руке и оглядел ее. Край простыни она подтянула под груди, ниже простыня собралась в складки. Спина вытянулась в струну, и Саймон видел едва заметные холмы, поддерживающие ее там, где она кончалась — эта незаметность, с его точки зрения, была одним из Сариных недостатков. Были и другие — слишком тонкие губы, такие тонкие, что иногда, целуя ее, он это чувствовал, сейчас они слегка приоткрылись, обнажив острые клыки, которые — когда их обладательница бодрствовала — придавали ей этакий повседневно-вампирическии ореол, словно она подрабатывает на съемках фильма про графа Дракулу. Груди изящны и округлы, но соски никогда не твердели как следует, а мягкие соски — это же разве соски?

Груди поднимались и опускались, поднимались и опускались. Припухшие веки дрожали. Может, ей снится продолжение Саймонова сна или еще что-нибудь? Саймон прикоснулся своей большой смуглой рукой к белому плечу Сары. Не толще спички, кажется, только надави — и сломаешь пополам… Черт, кто про что, а я все про это, подумал он. Да хватит же наконец! И почему мне так хочется унизить ее, осмеять нас обоих, лишить достоинства? Совершенство — ничто, ему грош цена, искать его — все равно что искать не Святой Грааль, а его пластиковую копию. Я перестану в это верить, если не выброшу эту дрянь из головы.

Рука задела стоящий член, напомнив Саймону, что этот самый член у него есть и для чего он вообще-то предназначен. Другой рукой он провел по изгибам Сариного тела, прикрытым простыней, провел так, словно это ее половые губы. Саймон сглотнул, ощутил во рту характерный мерзкий привкус холодной табачной отрыжки. Интересно, способен он на такое кулинарное преступление — заставить ее попробовать это на вкус? Скрытый между животом и кроватью член дернулся. Да, способен.

Она проснулась, когда его пальцы завершали атаку на ее соски из базового лагеря у основания грудей, где засели ладони. Сара, казалось, не испытывает никакого дискомфорта, ни секунды не испытывает отвращения при мысли, что на ней лежит это сонное, пропахшее водкой тело. Она завелась и не собиралась останавливаться. Подняла свою маленькую голову, туча светлых волос делала ее похожей на клоуна. Тонкие губы раскрылись, краем глаза Саймон увидел белые острия, и в этот миг она приняла его, змейка ее языка молнией выстрелила ему в рот, набухла и умерла в наполнявшей его соли. Их торсы соединились. Саймон ощутил у нее на губах гниение, почувствовал вкус ее отрыжки — как и она его. Впрочем, ненадолго — слюна все больше и больше заливала языки, смывая засохшую слизь и остатки дрянного кокаина.

Все происходило резко, жестко. Припадок любви. Одной рукой он ринулся к ее лобку, сорвал и отбросил мятую простыню. Палец другой засунул в их спаренные рты, окунул в слюну и взял Сару за лобок, ввел палец прямо в нее. Сара ахнула, укусила его губу. Руку, которой срывал простыню, Саймон завел ей за спину, маленькую, детскую, едва-едва шире его ладони, и сдернул Сару с места, прижал к себе. Крохотными коготками она царапала ему спину, на ней выступил пот, хорошенько ухватиться не получалось.

— Раздвинь ноги! — зарычал он ей прямо в рот. — Раздвинь ноги!

Он засунул палец еще глубже, расширяя просвет между ногами, круговыми движениями тер ей клитор. Она изгибалась и вертелась под ним, как животное, которое хочет вырваться. Он отпустил ее бедра, отстранился, засунул ей в рот два пальца, затем еще один. Ощутил, какие острые у нее зубы, как напряжены все мышцы у нее во рту. Вынул пальцы, провел ими по ее лбу, затем схватил за волосы и запрокинул ей голову, растянул ее тело на подушке, так что она лежала совершенно открытая, беззащитная, дважды обнаженная.

Руки Сары схватили его за член. Саймон ахнул, едва не кончив от одного этого прикосновения. Сара обхватила член руками, провела пальцами вверх, сжала, провела пальцами вниз, сжала — и снова, и снова. Потом дотронулась до мошонки, нащупала яйца, бережно взяла их в ладонь, затем провела рукой дальше, через промежность к заднему проходу. Запустила палец внутрь, помассировала, вынула палец, снова запустила внутрь, снова помассировала.

Он тоже запустил пальцы в нее, согнул их, ощупал ее изнутри. Она закатила глаза, были видны только белые глазные яблоки. Он чувствовал всю тонкую текстуру этой внутренней, слизистой кожи, ощущал почти на вкус — через посредство пальцев — соленую смазку, струйками вытекавшую из нее. Он снова прилип ртом к ее рту, и она закричала в пещеру его ротовой полости, эхо волнами раскатилось по его голове. Он не отпустил ее, продолжал целовать ее, жевать. Затем скользнул по ней вниз, пробуя на вкус груди, бедра, пупок. Затем приложил язык к влагалищу, к этому влажному входу, почувствовал, как орешек клитора дрожит у него на языке. А потом снова пополз вверх. Она теребила его пенис, ее руки стали лоцманскими канатами, направляющими чуждый чарам черный, нет, белый член в предназначенную для него гавань. Во всем этом заключалась ужасная срочность, необоримая страсть, с обеих сторон громоздилась великанская воля совокупляться — такая мощная, что ее даже нельзя было назвать желанием.