Читаем без скачивания Империя Страсти (ЛП) - Кент Рина

Матео, пошатываясь, выходит из клуба, поникнув плечами и определенно не соблюдая очередь.

— Между прочим, я не нуждаюсь в твоей защите. Я бы, и сама прекрасно справилась.

— И когда бы? Когда твоя кровь станет новыми обоями клуба? — я смотрю ей в лицо, моя челюсть сжата так же крепко, как и ее скрещенные руки. — Думай о своих словах, прежде чем их произносить. Я думал, это мне не хватает дипломатии, но, видимо, ты лишена здравого смысла. Кроме того, если ты все еще хочешь защиты Николо, ты не получишь ее, разозлив его брата.

Она бледнеет, и это подтверждает мою предыдущую мысль. Аспен говорила на эмоциях, нелогично злясь на Матео и отвечая на это ледяным отношением.

Сомневаюсь, что она думала о сделке, которую заключила с Николо относительно всей этой шарады.

— Есть ли что-то, о чем я должен знать?

Она поднимает подбородок с вызовом, от которого мой член твердеет. Ее глаза сияют смесью запретной почвы и таинственного леса.

— Зачем? Чтобы ты мог саботировать меня этим?

— Если бы это было моим намерением, это произошло бы с твоим сотрудничеством или без него.

— Прости мой стоицизм и неспособность поверить, что у тебя благородные мотивы.

— Благородство и я не разделяем ни вселенную, ни убеждения, ни социальное положение. Кроме того, твой кумир, Ницше, был самопровозглашенным нигилистом, который очень критически относился к бесстрашию, так что принять их философский термин должно быть самонадеянно для твоего маленького сердца Ницше.

— Быть бесстрашным и на самом деле принять философию это совершенно разные вещи.

— Это как головоломка про курицу и яйцо. Быть бесстрашным значит принять философию, которая, в отличие от того, во что хочет верить твой дорогой Ницше и его старинный фан-клуб, на самом деле имеет общие черты с нигилизмом. Ни те, ни другие не считают, что человек обладает свободой воли и, следовательно, не может активно играть роль в своей судьбе. Но, по крайней мере, стоики дают людям возможность найти способы существования в рамках природы. Нигилисты же нет.

— Значит, теперь ты бесстрашен?

— Я ни один из этих глупцов. Я сам решаю свою судьбу несмотря на то, что говорят эти группы зануд с учебниками.

— Это не так работает.

— Именно так. — я делаю паузу, пробегая взглядом по ее лицу, которое никак не может быть таким чертовски привлекательным. — Например, если я хочу, чтобы эти красивые губки обхватили мой палец или другую часть меня, все, что мне нужно сделать, это действовать.

Она остается безучастной, если не считать вспышки красного цвета на ее шее, которая полностью выдает ее.

И она дважды сглатывает, прежде чем заговорить своим обычным надменным тоном.

— Единственное действие, которое ты будешь предпринимать, это защищать себя, когда я подам в суд за сексуальное домогательство, хрен.

— Это ты только что упомянула мой член, так что иск может быть в обе стороны. Хотя иск будет последним, о чем ты будешь думать, когда будешь извиваться подо мной.

— Из-за твоего высокомерия тебе нужно запретить дышать.

— Повторяю, это напористость, а не высокомерие, дорогая. Хочешь проверить?

— Что проверить?

Я делаю шаг вперед, сокращая все пространство, разделяющее нас. Вместо того, чтобы отступить назад, как сделала бы любая женщина в таком положении, она стоит на своем. Поэтому я медленно толкаю ее назад, пока не зажимаю ее между своей грудью и стойкой бара.

Мои руки ложатся на темную деревянную поверхность по обе стороны от нее, и на мгновение окружающие нас звуки исчезают.

Все, что остаётся, это слабое жужжание в ушах и контролируемый звук нашего единого дыхания.

Ее глаза не покидают мои, слишком яркие от вызова, невысказанных слов и убийственного напряжения, которое должно быть только на войне.

Она была бы адским генералом с единственной целью обезглавить короля.

Жаль для нее, но у этого конкретного короля другой подход к упрямым военачальникам.

Мое лицо опускается, и я наслаждаюсь тем, как она внимательно, хотя и с жаром, наблюдает за мной.

— Я поцелую тебя, и, если ты не покажешь никакой реакции, я отступлю, верну тебе твое скучное пространство и даже уберусь с твоих волос насчет Гвен.

Ее губы размыкаются, прежде чем она сжимает их.

— А что, если… я все-таки покажу реакцию?

— Мяч будет в моем распоряжении, и я воспользуюсь им, чтобы убрать эту сучью личность, а потом, в конце концов, трахну тебя.

Я убираю руку со стойки и скольжу ею от тонкого изгиба ее талии к бедру.

Несмотря на ее огромный характер, она такая маленькая в моих руках, такая хрупкая и ломающаяся, и это не должно давать моему члену больше идей для того, чтобы стать тверже.

Мои пальцы впиваются в ее плоть, и, хотя нас разделяет одежда, ее тепло сталкивается с моим, будто мы танцуем вокруг костра. Дикого, с одной лишь целью сжечь землю и коснуться неба.

А потом что-то происходит.

Она извивается или дрожит, я не знаю, что именно. И это зрелище, потому что Аспен обычно не из тех, кто дрожит.

Она из тех, кто заставляет дрожать других.

Я опускаю голову еще ниже с намерением полакомиться ее губами и кусать их, пока либо я не заставлю ее истекать кровью, либо она сама. Мысль о ее борьбе приводит мой член в режим «я хочу трахнуться», и это, блядь, впервые.

Но я не думаю об этом, так как ее реакция перерастает от удивления к неистовому желанию, которое сталкивается с моим. На ее лице появляются красные пятна, кровь течет по шеи, как лава.

Ее губы сжимаются, и она хватается пальцами в мою рубашку.

— Не смей.

— Боишься небольшого вызова, дорогая? Не думал, что ты сдашься.

Мой голос звучит так низко и близко к ее щеке, что она медленно моргает, ее ноздри вздуваются.

Мои губы почти касаются веснушек под ее глазами. Они как звезды в ночном небе островка, такие маленькие и яркие, и придают остроту ее высоким скулам.

Я не отказываю себе во вкусе и провожу языком, облизывая их, словно это десерт.

На вкус она напоминает экзотические фрукты и чистейшего пачули. Не совсем сладкий, но такой же опьяняющий, земляной и пряный, как и сама женщина.

И пахнет она также. Пачули. Аромат, такой же редкий, как она сама, и такой же сильный.

Аспен вздрагивает, ее маникюр цвета шоколада впивается мне в грудь.

— Кингсли…

Она замирает, и я делаю паузу, но не убираю язык с ее щеки.

И причина в том, что она только что простонала мое имя, как напев, молитву, или что-то среднее. Мне плевать, потому что она только что вручила мне карту «вседоступности», и я намерен ею воспользоваться.

Мои губы скользят вниз, оставляя влажный след на ее лице. Я покусываю ее щеку, затем облизываю пострадавшее место, продолжая свой путь к ее губам.

И как раз, когда я собираюсь поглотить ее губы на обед, мой телефон вибрирует.

Она вздрагивает, и я ругаюсь себе под нос.

Несмотря на то, что я намерен проигнорировать звонок и вернуться к поеданию Аспен, именно она отталкивает меня, обе ее изящные ладони ложатся на мои грудные мышцы.

Я достаю свой телефон, намереваясь проигнорировать звонок. Когда Аспен пытается отстраниться, я удерживаю одну из ее рук в заложниках на своей груди.

Ее запястье тонкое, хрупкое, и я начинаю замечать, какая она стройная. Она похудела?

Или, может, она всегда была такой, а я только сейчас обратил на это внимание? Конечно, раньше я не воспринимал ее как женщину, а скорее, как постоянную головную боль и досадное осложнение.

Поправка, я не видел в ней женщину, в которую я хотел бы вогнать свой член.

Для меня она всегда была женщиной. Неприятной, но, тем не менее, женщиной.

Признаться с тех пор, как я узнал, что она мать Гвен, той самой роковой женщины, которая сыграла главную роль в незабываемой ночи моей жизни в эротическом/триллере, все изменилось. Я не только хочу трахать ее с ненавистью, пока мы оба не кончим, но мне также необходимо как-то контролировать ее.