Она услышала, как он сглотнул, и отвела глаза.
– Твои волосы… ну, ты знаешь. Я всегда любил твои волосы. Они золотые, а солнце создает вокруг нимб…
Она прошептала:
– Не надо.
– Я помню, какова на ощупь твоя кожа. Она мягче, чем кажется на вид. Когда я касался тебя…
Он поднял руку. Она сжалась, как будто он ударил ее.
Задумчивость исчезла из его глаз. Обеими руками он сильно надавил ей на плечи.
– Чтоб тебя?! – прошептал он и толкнул ее к стене. Она ударилась головой об оконную раму и вскрикнула. Он накрыл ее груди своими ладонями и принялся грубо мять их, с проклятиями вдавливая ее в стену всем своим телом. – Ты моя жена, моя жена, – повторял он.
Она отбивалась, пытаясь оттолкнуть его. Он завел руку за ее затылок и, схватив за волосы, запрокинул ей голову. У него скверно пахло изо рта: ее затошнило, пока он ее целовал. Наконец он оставил ее. Не успев скрыть свои истинные чувства, она прочитала в его лице отражение собственного отвращения и обиды.
– Прошу прощения, – одновременно произнесли они.
Она протянула к нему руку, но он резко отстранился, и она вспомнила, что жалость была тем свойством, которое он больше всего презирал в ней.
Она стояла без движения, пока звук его шагов не стих на лестнице и тишина не вернулась в комнату. Ее глаза скользили по темным углам, отыскивая знакомые, успокаивающие душу предметы: ее шитье на столе, потертый сине-зеленый плед, что она привезла из Лондона, акварельный автопортрет отца на стене, банку с бледно-желтыми нарциссами, которые она нарвала нынче утром. Она потом поговорит сама с собой в тишине. Сейчас ей пришлось сказать себе вслух и громко:
– Это мое.
И она обхватила себя за плечи, услышав собственный высокий испуганный голос.
– Он ничего не смог украсть, – прошептала она. – Мое убежище. Мое.
Чтобы убедить себя в этом, она собрала бумаги, разбросанные по полу, и сложила их в бювар, потом снова села и рукою, дрожавшей уже не слишком сильно, написала записку преподобному Морреллу, в которой приглашала его на ужин.
6
«… Иисус не предлагает нам никакого учения. Он предлагает любовь, и любовь эта дает нам возможность заглянуть по ту сторону смерти. Потому что смерть – не что иное, как линия горизонта, а горизонт не что иное, как граница нашего видения. Любовь позволяет нам заглянуть за грань видимого и увидеть незримое, и почувствовать…»
– Преподобный Моррелл, Чарли толкает меня ногой.
Кристи не стал отрываться от проповеди, которую пытался сочинять.
– Мальчики, у вас только пять минут, чтобы закончить ваши сочинения, – произнес он самым строгим учительским голосом, на который был способен. Затем он вычеркнул «и почувствовать» и вписал «до самых глубоких истоков. Божественная любовь всегда с нами».
– Преподобный Моррелл, Чарли трясет стол.
Он на мгновение прикрыл глаза и отложил перо. Затем достал свои часы – старый хронометр с репетицией, – которые отец подарил ему к двадцатилетию. Не успел он открыть крышку, как они прозвонили пять, и в тот же миг Чарльз и Уолтер Вутены захлопнули книжки и со стуком отодвинули свои стулья.
– Вы закончили? – спросил Кристи, глядя на заляпанные чернилами листки бумаги, которые они положили на угол его стола.
– Да, сэр, – заверили они его, трясясь от нетерпеливого желания броситься прочь. Чарльзу было тринадцать, его брату Уолтеру – двенадцать; на следующий год они пойдут в школу в Эксетере. При условии, конечно, что уроки латыни, географии и математики, которые дважды в неделю давал им Кристи, дадут ожидаемый результат. Это были нормальные, здоровые мальчики, не чудовища и не ангелы; они ему даже нравились, но, если бы не три фунта в месяц, которые супруги Вутен платили ему, он с содроганием отверг бы саму мысль о репетиторстве.
– Что вам задано на понедельник? – спросил он ребят. – Уолтер?
– Закончить «Энеиду» и написать сочинение на страницу о Мезенции и Лавзе[4].
– Чарльз?
– Закончить «Энеиду» и написать сочинение на две страницы по Нису и Эвриалу[5].
– Правильно. Теперь можете идти. Подчеркиваю: идти, а не нестись. И не забудьте ваши школьные задания на воскресенье.
Они дружно заверили его в своей обязательности и исчезли, как будто их и не было. Он только услышал, как миссис Ладд в прихожей делает им выговор за что-то, потом хлопнула дверь, и воцарилась тишина. Он опять взялся за перо.
«Веровать означает жить, поступая по вере, душой принимай те вещи, с которыми согласен наш разум. А как мы верим – так нам и воздается. С верой в жизнь жизнь становится более достойна веры. С верой в себя мы легче воспринимаем себя. С верой в Бога мы лучше чувствуем себя во вселенной. Долг человека…»
– Пришел староста Найнуэйс, викарий.
Кристи резко поднял голову.
– Как же так? Сегодня же пятница, – запротестовал он. – Мы по пятницам не встречаемся.
Миссис Ладд беспомощно развела руками.
– И тем не менее он здесь со своей огромной книгой, и выглядит он – что твой святой Петр перед райскими вратами. Так мне впустить его или нет?
Кристи сильно сдавил голову ладонями, как бы пытаясь выдавить из нее раздражение. Когда он открыл глаза, экономка по-прежнему стояла перед ним, с невозмутимым лицом ожидая ответа.
– Да, конечно, – проворчал он, – просите. Только, пожалуйста, никакого чая, а то он будет сидеть до бесконечности.
Она ухмыльнулась:
– Да, совсем позабыла – сестры Суон заходили, когда у вас были Вутены.
Кристи застонал, а ее ухмылка расплылась на пол-лица.
– Не хотите узнать, зачем на сей раз?
– Нет. – Он лихорадочно убирал на столе. – Ну ладно, зачем?
Его ворчливый тон еще больше развеселил ее.
– Они собственноручно вышили для вас этакие маленькие нарукавнички, ничего затейливее вы в жизни не видели. Они говорят, это на ручки кресел в вашем кабинете. Я сказала, вы им страсть как благодарны и, наверное, захотите еще.
– Какая забота, – округлил глаза Кристи.
Его домоправительницу несказанно веселила хитроумная кампания, которую вела женская половина прихожан с целью убедить викария в том, что его образ жизни не правилен и что все, в чем он нуждается, – это домовитая рукодельница-жена.
Хихикая, миссис Ладд пошла звать церковного старосту.
Томас Найнуэйс, небольшого роста кругленький человек, выглядел обманчиво кротким. К своим обязанностям старосты церкви Всех Святых он относился с убийственной серьезностью. Правым глазом он немного косил и был похож на лягушку. Это злосчастное обстоятельство вызывало нездоровый и отнюдь не благочестивый восторг у некоторой части прихожан, в основном у мальчишек младше тринадцати лет.
