до полу и, выпрямившись, добавил: — А ежели моя работа где пригодится, то я за святые божьи церкви, за одну пядь Московского государства, за всё православное христианство и за грудных младенцев рад кровь свою пролить и голову положить.
Откачнулся, и глаза у него сделались точно невидящие.
Был правитель в чёрном, лицом тёмен. Заметили: правую руку он прижимал к боку, будто что-то томило, беспокоило его.
Обратились к Ирине с просьбой благословить брата на царство.
— Он же правил, — сказал Иов, — и всё содержал милосердным премудрым своим правительством по вашему царскому приказу.
На витую решётку, прикрывавшую узенькое оконце царицыной келий, села птица, раскинула крылья, ударила о стылый металл. Решётка жалобно зазвенела. И ещё раз ударила крыльями птица, осыпая снег. Царица-инокиня испуганно глянула в оконце, закрыла лицо рукой и ничего не ответила. Пальцы Ирины, прижатые к лицу, вздрагивали.
9
Борис лукавил.
Накануне, за полночь, когда давным-давно монастырские ворота закрыли крепким дубовым брусом, к Новодевичьему подлетела тройка. Лошадиные морды были в пене. Передок саней забросан снегом. По всему видно — коней не жалели и тройку гнали вовсю. Подскакали кони от Москвы, вылетев чёрной тенью из ночи, — и к воротам. Бубенцы были подвязаны.
Завизжав полозьями, тройка стала. Откинув кожаный фартук, выскочил из возка человек и, не перекрестив лба, торопливо шагнул к калитке. Стукнул в мёрзлые доски.
Монастырь спал. У надворотной иконы едва теплилась негасимая лампада.
Приезжий был настойчив. Он стукнул нетерпеливо ещё и ещё. Знать, горело. Да, в такую пору попить медку через вьюжное поле не поскачешь и в божью обитель не будешь ломиться.
В кустах свистнул ветер. Приезжий оглянулся туда-сюда и вовсе уже без всякого почтения заколотил в калитку обоими кулаками. Вдруг за воротами заскрипели шаги и открылось в калитке зарешеченное окошко. Сквозь решётку упал свет фонаря.
Приезжий сунулся в окошко, что-то негромко сказал. Тотчас сухо лязгнул металл и калитка отворилась. По заметённому снегом двору в тени высоких стен приезжего повели в глубь монастыря. Провожатые в чёрных рясах поспешали. Свет фонаря скользил, прыгал по сугробам.
Приезжий — окольничий Семён Сабуров[24]. Фамилия эта на Москве была известная. Бояре. Родственники Годуновых.
Семёна провели к правителю.
Борис Фёдорович встретил окольничего, сидя с пером в руке за столом. Кирпичный крестовый потолок низко нависал над головой правителя.
Сабуров склонился в поклоне. Борис отложил перо, сказал негромко:
— Подойди ближе.
Окольничий шагнул по палате. Свеча осветила горевшее здоровым молодым румянцем лицо. Глаза окольничего были возбуждены. Смотрели пронзительно.
Взглянув на Сабурова, Борис Фёдорович отметил разом и этот молодой румянец, и лихорадку глаз, и запорошенный снегом плащ окольничего, и даже то нетерпение, с которым вошёл и ступил по палате гонец. В душе у Бориса Фёдоровича родилось беспокойство.
— Слушаю, — сказал, едва размыкая губы, правитель.
Сдержан был Борис Фёдорович и насторожен крайне. Лоб прорезала глубокая морщина.
Семён заговорил быстро, задыхаясь, словно бежал и ему не хватало дыхания:
— Богдан Бельский[25] объявился на Москве. У Бориса Фёдоровича дрогнули ресницы.
— У Романовых был. У Шуйских теперь. Верные люди говорят — привёл с собой Богдан вотчинных мужиков, обученных военному делу, добрых пять сот.
Сабуров передохнул и заговорил спокойнее. Борис Фёдорович, не перебивая и словом, всё так же смотрел ему в лицо.
— Известно и другое, — продолжил окольничий, — мирить бояр приехал Богдан, и ведомо, что грамоту они хотят составить.
Борис Фёдорович протянул руку, взял перо и, зажав между пальцами, чуть повертел, играя. Но тут же, выдавая раздражение, бросил перо, спросил:
— Какую грамоту? — Голос прозвучал с хрипотцой. Новость завалила горло.
— А такую, — сунулся вперёд окольничий, — которая бы царя перед боярской Думой шапку ломать обязывала и во всём Думу слушать.
— Та-ак… — протянул Борис Фёдорович и поднялся. Подступил к окольничему. Тот смотрел открыто, ясно.
— Семён Никитич велел сказать, — добавил Сабуров, — что вести из городов есть, и вести хорошие.
— Молодец, — похвалил Борис Фёдорович, — верно служишь. Я того не забуду. — Постоял и вдруг снял с руки перстень с лалом[26], протянул Сабурову. — Жалую, — сказал, — бери.
Сабуров принял подарок и, наклонившись, поцеловал протянувшую перстень руку. Целовал почтительно, как целуют только руку царя. Знать, умел видеть далеко.
Подняв лицо, окольничий сказал:
— Завтра патриарх вновь народ к Новодевичьему приведёт просить на царство.
Борис Фёдорович значительно взглянул на окольничего.
— Нет ли чего передать патриарху? — спросил Сабуров.
Правитель мягко, неслышно ступая, прошёл по палате, остановился у свечи, полуприкрыл нездоровые, с заметной желтизной, веки и, повернувшись к гонцу, бесстрастно сказал:
— Ступай. Береги себя. Ночь темна.
Окольничий поклонился и вышел. Дверь за ним притворилась. Шаги ночного гостя отстучали в переходах монастырских и смолкли.
В палате правителя повисла настороженная тишина. Борис Фёдорович по-прежнему неподвижно стоял у свечи, лишь тонкие бледные пальцы его чуть подрагивали на краю стола. Глаза правителя, не мигая, смотрели на огонь.
— Бель-ский, — сказал он, растягивая слоги, — Бог-дан Бель-ский… — Сжал губы.
Из света свечи будто шагнул в палату и предстал перед правителем высокий, крепкий человек с властными чёрными глазами на холёном надменном лице. Род Бельских уходил далеко в историю, и Богдан любил называть при случае прямого своего родственника, члена рады московской, боярина и наивысшего воеводу[27], наместника владимирского Ивана Дмитриевича Бельского. Имя то многих заставляло клонить головы. Местничать трудно было с Богданом. Горд был Богдан Бельский. Но цепкая память воскресила перед Борисом Фёдоровичем и минуту слабости Богдана.
В безмолвной монастырской тишине будто бы тревожные колокола ударили, в тёмных окнах заметалось пламя факелов, раздались голоса: «Бельского! Бельского! Бельского!» И уже не монастырскую келию, но обширную кремлёвскую палату видел Борис. Посреди палаты стоял Богдан. А голоса за стенами всё крепли: «Бельского! Бельского! Бельского!» И прегордый Богдан вдруг изменился в лице и, взмахнув длинными рукавами польского нарядного кунтуша, бросился по переходам в царскую опочивальню. Высокие, тонкие, щепетные каблуки застучали по дубовым дворцовым половицам. Дробно, быстро, пугливо: тук, тук, тук, тук… А за окнами всё гремело выкрикиваемое страшно в тысячу глоток: «Бельского! Бельского! Бельского!»
В день смерти Ивана Грозного Нагих с царевичем Дмитрием выслали в Углич. Уж больно солоны были московскому люду, уж больно ярились, рвались к власти. Но Бельский — по велению Грозного-царя воспитатель царевича Дмитрия — остался в Москве. Тут слух случился в народе: Богдан убить-де царя Фёдора собирается и на трон хочет посадить своего воспитанника. Московский народ хлынул к Кремлю, однако кремлёвские ворота успели затворить. На стены стали стрельцы. Но народ бушевал. Овладев тяжёлым снарядом в Китай-городе, выкатили москвичи
