Читаем без скачивания Митридат - Виктор Поротников

Антиоха призналась, что видела такое лишь однажды, когда ей было пятнадцать лет.

До сего случая в Митридате жила слабая надежда, что сказанное Антиохой — ее выдумка.

Теперь сомнения Митридата развеялись. Оказывается, его мать — порочная женщина! Она не считает для себя предосудительным утолять свою похоть с родными сыновьями. Она, наверное, и своему младшему сыну рассказывала про обычай персов, перед тем как совратить его.

Митридату захотелось возненавидеть свою мать, но, видя перед собой ее соблазнительные формы, божественно-прекрасное лицо в обрамлении завитых локонов, он не мог пробудить в себе ненависть к ней. Он решил, что непременно должен уйти отсюда и хотя бы таким способом удержать свою прекрасную мать от столь низменного побуждения, но только что испытанное им наслаждение не позволяло ему это сделать.

Сознавая свою слабость перед таким соблазном, Митридат подавил в себе желание бороться с ним.

«Я сын порочной женщины, значит, порочен сам!» — ухватился он за спасительную мысль.

— Иди же ко мне, мой Аполлон! — промурлыкала царица, приведя себя в порядок. — Полагаю, ты одолел уже свою робость.

С этими словами Лаодика раздвинула свои белые пышные бедра, устраиваясь на середине скрипучей постели. Ее конусообразные груди с большими круглыми сосками вздымались подобно двум холмам над слегка выступающими ребрами и низинкой живота. В ложбинке между ними виднелось ее лицо с тонко очерченными ноздрями точеного прямого носа, алыми полуоткрытыми губами и блестящими глазами, осененными черными, чуть подрагивающими ресницами.

Снедаемый страстью Митридат на этот раз не колебался ни секунды.

Ремни старого ложа жалобно скрипели от его бешеных усилий. Лаодика стонала и вскрикивала под ним, ловя воздух открытым ртом. Ее пальцы с силой цеплялись за плечи сына, царапали ему спину.

В экстазе Митридату казалось, что на него взирают не глаза матери, но очи совсем другой женщины, демонически прекрасные, в глубине которых пляшет огонь необузданной страсти. На ложе с ним была вакханка, неистовая до самозабвения и столь же неутомимая.

В минуты покоя, когда его опустошенное тело набиралось новых сил, Митридат с некой завороженностью гладил ладонями, более привычными к копью и мечу, гладкую белую кожу на бедрах и животе распростертой перед ним женщины с закинутыми за голову бессильными руками. Не видя лица матери, не слыша ее голоса, юноша странным образом уверял себя в том, что перед ним не она, но богиня, обретшая ее облик.

Любуясь совершенством материнского тела, Митридат переворачивал его своими сильными руками, прижимался щекой к нежной спине, казавшейся ему по-детски маленькой, целуя мягкие округлые ягодицы, не понимая, как он жил столько лет без этого.

Любовь к матери, подательнице жизни, и любовь к женщине, пробуждающей страсть, слились в сознании Митридата воедино. Сыновняя привязанность после всего случившегося смешалась в нем с трепетным вожделением любовника. Его стыд подавлялся плотскими чувствами, которые распалялись еще сильнее при доступности материнского естества и созерцании ее прекрасной наготы. Таким образом, в подсознании юного Митридата постепенно стал складываться заведомо порочный принцип: любить — значит обладать.

Глава девятая. ПОХОД НА АМАСИЮ

По окончании Дионисий царское войско двинулось к Амасии. Верховным полководцем был Мнаситей, так пожелала царица. Греческими наемниками командовал Диофант, грек из Синопы. Вместе с Диофантом в поход отправился его старший сын Архелай.

Во главе небольшого отряда конницы, который сумели собрать военачальники царицы, стоял Багофан.

В Синопе было еще тридцать боевых колесниц, но Мнаситей решил не брать их с собой, полагая, что пользы от них в сражении не будет.

Персидские военачальники с неудовольствием взирали на то, как Мнаситей готовит войско к походу. Македонец не взял колесницы — это еще ладно, — но он отказался и от обоза помимо оружия. Еду и все необходимое воины должны были нести на себе.

— Повозки и поваров мы возьмем в Амасии, — говорил Мнаситей, — если, конечно, не придется уносить оттуда ноги. Поэтому лишняя обуза нам ни к чему.

Македонец не скрывал того, что в грядущих столкновениях с врагами царицы больше полагается на греческую фалангу и всадников Багофана, нежели на двадцать тысяч понтийской пехоты, разноплеменной и плохо обученной.

Об этом войске Мнаситей отзывался с неизменным презрением:

— Все, что могут эти вооруженные толпы, так это громко вопить и пугать врага своей многочисленностью. Две-три тысячи гоплитов рассеют их в два счета!

Слышал слова Мнаситея и Митридат. Хоть он и был царем, но с ним никто не советовался. Ему просто сообщили через Гистана, сколько собрано войска и день выступления. Потом нашлась какая-то отсрочка, и день выступления в поход перенесли. Об этом тоже сообщил Митридату Гистан.

Старший евнух разыскал Митридата в дворцовой библиотеке.

Вместе с Митридатом там была и Лаодика. Мать и сын читали какую-то книгу, вернее, они целовались, а папирусный свиток лежал развернутый перед ними на столе. Гистан кашлянул.

Любовники, страшно смутившись, мигом отстранились друг от друга. Митридат уткнулся в текст. Лаодика встала со стула, вопросительно глядя на евнуха.

— Войско не выступит завтра из-за неблагоприятных жертвоприношений, — склонив голову, сказал Гистан. — Мнаситей просил передать об этом царю.

— Это отрадная весть, друг мой, — промолвила царица, уста и щеки которой горели пламенем от сыновних поцелуев.

— Я знал, что обрадую тебя, о Светлейшая, — мягко проговорил Гистан, но при этом его холодные глаза осуждающе посмотрели на царицу.

Лаодика небрежно махнула евнуху рукой: «Ступай!» После ночи, проведенной в притоне, мать и сын полностью выпустили на волю свои чувства и желания. Им было мало ночей, проводимых вместе. Они и при свете дня старались где-нибудь уединиться, чтобы повторять друг другу одни и те же слова о любви, соединять руки и уста.

Он после пятилетней разлуки открыл для себя через ласки и поцелуи женщину грез, уверив себя, что его родство с ней — нелепая ошибка. Находясь под обаянием ее красоты, его неискушенное сознание смогло переступить через все запреты ради ни с чем не сравнимого наслаждения.

Она, прожив полжизни с нелюбимым мужем и не опускаясь до измен ему ради собственного благополучия, вдруг до беспамятства влюбилась в родного сына, узрев в нем разительные перемены после долгой разлуки. Его прикосновения необычайно возбуждали ее плоть. Она млела при звуке его голоса. Задыхалась от счастья, когда он смотрел на нее. Иногда ей казалось, — и в этом она черпала оправдание своей преступной связи, — что рядом с ней не сын, но совсем другой юноша, который послан ей богами взамен утерянного старшего сына.

О том, что между матерью и их старшим братом происходит нечто большее, чем простая симпатия, догадывался и Митридат-младший, который изводился муками ревности, срывая свою злобу на слугах.

Догадывалась и Антиоха, которой нельзя было отказать в проницательности. Девушка чувствовала своим женским сердцем, видя, как расцвела ее мать, что та счастлива именно как любимая супруга, а не как любимая мать.

Проникнув однажды в материнскую опочивальню, она нашла у нее под ложем сандалии своего старшего брата, а в материнских одеждах обнаружила его смятый хитон.

Антиоха не стала обличать Митридата, не желая вреда матери, которую сильно любила. Ее изворотливый ум обдумывал те выгоды, какие она сможет извлечь из этого. В глубине души она даже приветствовала это.

«От ложа матери Митридат с легкостью перейдет к ложу сестры», — рассуждала Антиоха.

В день выступления царского войска, прощаясь с Митридатом, Антиоха не удержалась и шепнула ему на ухо:

— Возвращайся с победой, царь Митридат Филометор! (Что значит любящий мать).

Митридат чуть вздрогнул, будто на него пахнуло жаром, и тотчас отошел от сестры с зардевшимся лицом.

Войско растянулось длинными пешими колоннами на желтой дороге, уходящей вдаль к горным перевалам. Над островерхими шлемами персов и каппадокийцев покачивались древки копий, не столь длинные, как у наемников-греков, зато более густые. Наемники шли замыкающими.

Далеко впереди, вздымая пыль, скакала конница Багофана.

— Если у противников царицы есть мозги, они будут ждать нас у горных проходов, — молвил Мнаситей, небрежно сидя на белогривом статном скакуне.

Военачальники, находившиеся рядом, все до одного согласились с ним.

Лишь Гергис, неизвестно зачем увязавшийся за войском, опасливо заметил:

— Наши враги могут пропустить нас через горные проходы, чтобы потом закрыть их за нашей спиной и раздавить на равнине конницей.