В еще большей степени это можно сказать о Громыко. Андрей Андреевич тоже был деятелем брежневской эпохи. Исходя из соображений личного порядка, ему было бы выгоднее увидеть на посту Генерального секретаря человека, более послушного, близкого по духу и возрасту, — это гарантировало бы престарелому министру иностранных дел еще несколько относительно спокойных лет. Однако Андрей Андреевич занял принципиально иную позицию и по сути дела предопределил избрание Горбачева. Но, видимо, сказалось и то, что он чувствовал настроение многих членов ЦК.
В равной степени сказанное относится и к Устинову, с которым у Горбачева сложились добрые отношения. Когда Михаил Сергеевич звонил министру обороны, то порой начинал разговор шутливой фразой:
— Здравствуйте, товарищ маршал! Какие у тебя будут указания по части сельского хозяйства?
Известно, Устинов был человеком крутым, порой жестким. Он мог сурово раскритиковать, зато не давал людей в обиду, умел постоять за толкового человека. Прекрасно знал оборонные отрасли, был лично знаком со многими ведущими конструкторами, учеными. Кстати, у нас установились с Дмитрием Федоровичем хорошие отношения. Однажды он сказал:
— Егор, ты наш, ты входишь в наш круг…
Какой «круг», что означает «наш», я не знал. Но твердо могу сказать: когда Устинов в декабре 1984 года скончался, нам очень недоставало его поддержки[3].
Говорю обо всем этом вот к чему.
Громыко, Устинова, Черненко, этих политиков прежнего поколения, можно упрекать во многом. Немалая доля их вины в том, что к началу восьмидесятых годов страна оказалась в предкризисном состоянии. Но в историческом плане политических деятелей необходимо оценивать непредвзято. Все они были людьми своего времени — с вытекающими из этого недостатками, но и определенными достоинствами. Наряду со справедливыми упреками в их адрес мы должны видеть и то положительное, что внесли они на текущий счет истории.
***
Возвращаясь к тому заседанию Политбюро, когда решался вопрос о новом Генеральном секретаре, напомню, что первым поднялся Громыко. В тот раз Андрей Андреевич производил впечатление даже видом своим, самой позой, которая выражала твердость и решительность. Честно говоря, в целом мне не запомнилось, что именно говорил Громыко, в отличие от яркой речи о Горбачеве, произнесенной им через два часа на Пленуме ЦК КПСС. В памяти отложились лишь слова о том, что Михаил Сергеевич — человек больших потенциальных возможностей.
Но дело было, разумеется, не в словах. За столом заседаний Политбюро собрались люди опытнейшие, в политике и в «дворцовых» делах искушенные. Позиция Громыко определяла очень многое, расклад сил становился ясным, в этой ситуации противоборство никому не сулило ничего хорошего.
В общем, после Громыко поднялся Тихонов, который тоже поддержал кандидатуру Горбачева. Затем начали выступать остальные члены и кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК. Как все это не походило на предыдущее заседание, проходившее всего лишь накануне вечером! Накануне, когда в воздухе явственно витало противодействие Горбачеву, размытость суждений была направлена на то, чтобы «утопить» вопрос. Но 11 марта, после четкого и ясного заявления Громыко, остальные члены ПБ вынуждены были выступать по принципу «за» или «против».
Все высказались «за».
Потом, кстати, по Москве ходило немало слухов о том, что голоса на заседании Политбюро якобы разделились и что все, мол, решило отсутствие Щербицкого. Строилось немало догадок о том, кто голосовал «за», а кто «против». Но все это были именно слухи: на самом же деле все члены ПБ и секретари ЦК высказались за Горбачева.
О том, что происходило непосредственно на Пленуме, широко известно. Предложение об избрании Горбачева от имени Политбюро внес Громыко. Его поддержали, и никто больше не выступал. Горбачева избрали Генеральным секретарем ЦК КПСС единогласно.
Вечером того же дня я от души поздравил Михаила Сергеевича, и он сказал в ответ:
— Ты представляешь, Егор, какую огромную тяжесть мы на себя взвалили!
В те дни я много думал о трудностях объективного, так сказать, внешнего характера, если под понятием «внешние» иметь в виду всю совокупность политических и социально-экономических условий, сложившихся в стране и вокруг нее. И не сомневался, что в дружной работе по-новому, выдвинув на острие этой работы М. С. Горбачева, мы сумеем преодолеть эти трудности. Но я, конечно, не мог тогда предположить, что через три года начнут накапливаться трудности «внутренние» — непосредственно внутри высшего эшелона власти и что именно эти трудности окажутся непреодолимыми, в конечном счете поставив по удар все первоначальные замыслы, приведя страну к упадку.
Вот так состоялось избрание Горбачева Генеральным секретарем ЦК КПСС. Хорошо зная обстановку, складывавшуюся в верхнем эшелоне власти в последние месяцы жизни Черненко, я считал и считаю, что события могли бы пойти совсем по иному сценарию. Именно поэтому в 1988 году на XIX партконференции я и сказал, что в тот период существовала реальная опасность иного решения.
На это мое замечание и отреагировал в своей книге Ельцин — цитату из нее я приводил выше, — написав, что таким заявлением я оскорбил Горбачева, что никаких проблем с его избранием Генсеком не возникало. Что ж, на Пленуме ЦК действительно все прошло гладко. Бывший первый секретарь Свердловского обкома КПСС Ельцин, принимавший участие в Пленуме, пишет о том, что видел своими глазами. Относительно же событий закулисных, той борьбы, какая несколько месяцев велась в Кремле и на Старой площади, мне дискутировать на эту тему с Ельциным не с руки. Видимо, в Свердловске лучше знали о том, что происходит в Москве. Не только лучше меня, но и лучше Горбачева. Ведь перед XXVIII съездом КПСС, на встрече с секретарями обкомов, Михаил Сергеевич подтвердил: обстановка в марте 1985 года складывалась непросто, Егор Кузьмич был прав, когда говорил на партконференции, что решение с Генеральным секретарем в ту пору могло быть совсем иным…
В общем-то, случай с упомянутым заявлением Ельцина — частный, и на нем можно было бы не заострять внимание. Но дело в том, что исторические факты требуют строгого к себе отношения. Их нельзя извращать в угоду сиюминутным политическим соображениям.
***
В марте 1985 года партия всего лишь менее суток оставалась без Генерального секретаря, а страна — без лидера. И это необычно стремительное развитие событий было предвестием грядущих перемен. Правда, выступая на мартовском Пленуме, Горбачев заверил ЦК, что обеспечит преемственность в политике. Но уже через месяц, на апрельском Пленуме, уточнил: преемственность — это непременное движение вперед, выявление и разрешение новых проблем, устранение всего, что мешает развитию. Это означало многое. В том числе то, что начинается формирование новой политической команды.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
