газеты). Читатель! Стукач – глаза и уши режима. По-моему, этим
все сказано, тем более, что речь идет о кругах престижной
интеллигенции, где, в сущности, рождается общественное
мнение*.
...Я не стану анализировать здесь остальные эпизоды следствия,
рассказанные Верой Ивановной, не только потому, что все они
могут быть объяснены наличием банального подслушивающего
устройства в ее квартире и минимальной фантазией следователя.
Есть для этого и другая причина.
...Дело в том, что в 2001 г. я получил из ФСБ справку, где
сказано, что никаких сведений о моем отце в архиве ФСБ не
имеется. (Справку я отнес в Музей им. Глинки). В результате во
всем рассказе Прохоровой остается только один обвинительный
аргумент, который мог бы быть объективным образом
подтвержден. Ответом на него я и ограничусь.
...
* А вот что думает по этому поводу генерал ФСБ Куцубин, у которого в
прежнем КГБ была репутация ведущего специалиста по «наружке» и
женской агентуре (см. статью Бориса Ноткина в «Московском
комсомольце» от 13 августа 2002 г.): «Агентура – такой же золотой
фонд страны, как ученые или военные специалисты. <…> Их костяк
отбирается и воспитывается десятилетиями упорнейшего труда
офицерами высшей квалификации. Убогие осведомители, как их
представляют себе обыватели, никогда не поднимутся до решения
необходимых задач».
...Теперь продолжу цитировать Веру Ивановну: «Что же касается
появившегося во втором издании книги [т.е. в повести «Быть
может выживу» – А.Л.] утверждения сына, что разгромная
критика кантаты отца, восхваляющей Сталина, на пленуме Союза
композиторов СССР в 1949 году (то есть уже после ареста
Есенина-Вольпина) является бесспорным доказательством его
невиновности, то не надо забывать и другого. Именно в это
время Локшин получил жилье – несколько комнат для себя, своей матери и сестры. Тогда это было исключительным
событием, и понятно, что человеку гонимому или с сомнительной
(с точки зрения советской власти) репутацией квартиру в Москве
вряд ли бы предоставили».
...Звучит убедительно, не правда ли? Но к действительности
имеет очень слабое отношение.
...Во-первых, комната была одна, а не «несколько» (и уж тем
более не «квартира»). В трехкомнатной квартире N 1 на первом
этаже дома 1а (корп. 41) на Беговой улице жилье предоставили
трем семьям: Грачевым, Губарьковым и Локшиным. (Это могут
подтвердить наши бывшие соседи Мария Трофимовна Грачева и
Татьяна Николаевна Губарькова, а также многие другие люди).
Комнату эту отец получил от Союза композиторов благодаря
ходатайству Н.Я. Мясковского, который случайно услышал, как
некий композитор от нее отказывался, желая получить лучшее
жилье.
...Во-вторых, комнату Локшин получил не «именно тогда», т.е. не
во время разгрома кантаты (декабрь 49 г.), а на год раньше.
...Как следует из статьи Прохоровой, она в упомянутой комнате
также бывала и, следовательно, все видела своими глазами. Но
незаурядная память подвела на этот раз Веру Ивановну, и одна
комната превратилась в «несколько», а время ее получения
сдвинулось на целый год. (Между прочим, в начале своей статьи
Прохорова пишет, что чувствует себя обязанной «остановить
поток лжи». Так что намерения у Веры Ивановны были самые
похвальные).
Итак, единственный серьезный аргумент Прохоровой, который
мог бы быть независимым образом подтвержден, проверки не
выдержал. Поэтому я не принимаю всерьез и остальных ее
утверждений.
...Чтобы закрыть жилищную тему, добавлю, что в начале 1951
года, уже после ареста Прохоровой, мой дед по материнской
линии, профессор геофака МГУ Б.П. Алисов обменял свою
двухкомнатную квартиру (Ново-Песчаная ул., д. 8, кв. 68) на
отцовскую комнату, где в то время жили мои отец, мать, бабушка
и тетка с открытой формой туберкулеза.
...Замечу, наконец, что графологические предположения
Прохоровой также не соответствуют действительности: буквы
«ш» и «м», написанные моим отцом, прекрасно различимы.
(Чтобы читатель мог в этом убедиться, я привожу в этой книге
факсимиле двух отцовских писем).
* * *
...Понимает ли Вера Ивановна, что ее «Трагедия предательства» –
уникальный документ, доказывающий несостоятельность
обвинений в адрес моего отца? А кроме того, ее статья – портрет
нашего общества, подвергшегося насилию и обманутого. Мне
хочется привести здесь слова Н.И. Гаген-Торн из ее книги
Memoria (М., 1994, с. 374), как будто специально написанные для
ответа Вере Ивановне: «Основой сталинского режима было
разрушение естественных чувств. Был проделан социальный
опыт: как создать полную автоматическую покорность? Для
этого представлялось наиболее пригодным нарушить
естественные реакции человека – заботу о близких, веру в друзей,
умение отличать правду от лжи. Это было основным для
бредового состояния, в которое была поставлена страна:
перестать понимать, где правда, где мистификация, кто враг, кто
друг».
Что я могу к этому добавить? Уверен, что наилучшим
опровержением искаженного образа моего отца является его
музыка. Ведь она – точнейший психологический портрет ее
автора. И этот портрет не имеет ничего общего с тем, который
нарисовала Вера Ивановна. Нужно только дать возможность этой
музыке прозвучать…
июнь – август 2002 г.
P.S. Я хочу вернуться к «фразам, сказанным наедине», с
помощью которых заключенные определяли доносчика, и
добавить следующее. Думаю, что в интеллектуальной среде, где
все дорожат своей репутацией, данный способ, как правило,
давал ошибочный результат. Ведь «фраза, сказанная наедине» и
предъявленная затем арестованному на допросе, – это всегда
саморазоблачение стукача, чего стукач, конечно же, стремится
избежать. Для того, чтобы считать такую фразу прямым доносом,
нужно суметь исключить:
а) антисоветские фразы общего типа из лубянских списков;
б) остроты, передаваемые от человека к человеку по цепочке;
в) комбинации, составленные стукачом из известных ему имен и
характерных слов;
г) подслушанные фразы; фразы, выведанные у пьяных, и т.п.
На мой взгляд, гораздо надежнее было бы определять стукача-
интеллектуала по карьерному росту, материальному
благополучию и творческому бессилию.
P.P.S. Иногда меня спрашивают, почему я не подаю на
Прохорову в суд. Интересующихся отсылаю к докладу фонда
ИНДЕМ «Дело о $ 400 млрд. Портрет российской коррупции»
(Новая газета, 12-14 авг. 2002), а также к статьям:
а) Ягодкин А. «Поруганная честь ветки № 3» (Новая газета, 9-11
сент. 2002);
б) Политковская А. «Острая юридическая недостаточность»
(Новая газета, 19-22 дек. 2002).
ПРИЛОЖЕНИЕ 1
И.Л.Кушнерова – А.А. Локшину
Дорогой Саша!
Я хочу написать Вам о событиях 48 - 49 годов, свидетелем которых я
была и о которых Вы можете не знать. В 48 году у Вашего отца еще не
было жилплощади в Москве, и он снимал маленькую квартирку без
всяких удобств на станции Зеленоградская по Ярославской ж.д. Там он
жил со своей матерью и сестрой. От станции до дома было довольно
далеко идти, и так как Ваш отец был серьезно болен, то случались дни, когда эта дорога была ему не под силу. В такие дни он оставался
ночевать в Москве у своей школьной знакомой (по Новосибирску)
Надежды Лыткиной. Эта его знакомая жила тогда в коммунальной
квартире в одном из Арбатских переулков, в доме, где – как выяснилось
впоследствии – раньше жила Марина Цветаева.
Лыткина была гостеприимна, и у нее часто собирался народ. После
занятий в Консерватории я не раз приходила туда вместе с вашим
отцом; именно там я впервые увидела Веру Прохорову.
Вот что мне запомнилось: Прохорова много и охотно говорила – о
своих именитых родственниках и знакомых и о том, кто из них что
сказал. В ее речах, произносившихся на публике, постоянно
присутствовали так называемые «антисоветские высказывания», за
которые тогда нещадно карали. Мне было страшно всё это слушать, и я
даже спросила у Вашего отца, не могут ли речи Прохоровой быть
провокацией, на что он ответил отрицательно.
Я, конечно, разделяла взгляды Прохоровой на террористический режим,
ужасала меня лишь ее манера высказывать свои взгляды публично –
ведь она подставляла под удар не только себя, но и своих слушателей.
(Надо сказать, что у меня в то время были дополнительные основания
для страхов: мой отец находился в заключении, а я скрыла это при
