– Не пора ли нам уходить? – тихо спросила Ирина Львовна.
Карл кивнул и ободряюще улыбнулся.
– Сейчас принесут кофе и счет, – сказал он.
Услыхав его слова, Манечка подскочила.
– Как, уже уходить? А музыка? Вы же обещали… так хочется музыки и потанцевать!
– Ну, раз хочется, будет музыка, – сказал Карл. Он медленно, чтобы не потревожить Татьяну Эрнестовну, выбрался из-за стола и подошел к роялю.
Сразу же рядом с роялем возник бледнолицый метрдотель. Карл что-то сказал ему, и тот, неохотно кивнув, одним взмахом руки прибавил свету.
Карл сел за рояль и заиграл что-то очень знакомое, что-то очень старое, очень красивое, светлое и печальное.
Манечка заслушалась, подперев ладонью пухлую, измазанную мороженым, щечку. Из ее глаз выкатились две крупных, как горошины, прозрачных слезы. Она вздохнула и тронула за плечо спящую Татьяну Эрнестовну, а когда это не помогло, ущипнула ее за ухо. Татьяна Эрнестовна с визгом пробудилась и ошалело уставилась на нее.
– Тс-с-с! – сказала Манечка, улыбнувшись сквозь слезы. – Слушай! Это он играет!
Это же «Лесной царь» Шуберта, вспомнила Ирина Львовна, и в очень неплохом исполнении, если она хоть что-либо в этом понимает. Какая красивая и трогательная вещь… Пожалуй, стоит подойти поближе.
Она поднялась из-за стола и, неожиданно для самой себя, протянула глупым курицам руки. И все вместе, вздыхая и вытирая платочками увлажнившиеся глаза, они подошли и стали напротив пианиста, осветив его своими ясными и чистыми улыбками.
Но не только их привело сюда сияние музыки и красоты. Длинноволосое существо, уже знакомое Ирине Львовне, тоже приплелось откуда-то, уселось на корточки сбоку от Карла и уставилось на него широко раскрытыми, густо подведенными черной тушью глазами.
Когда же Карл кончил играть, оно заговорило – быстрым, визгливым, неразборчивым голосом. Карл отрицательно покачал головой и, отвернувшись от существа, вновь положил руки на клавиши. Но существо не угомонилось. Высунув длинный узкий язык и жадно облизнув им ярко-красные, словно вымазанные свежей кровью губы, оно продолжало настаивать. Карл взял басовый аккорд, совершенно заглушивший бормотание существа, так что женщинам снова не удалось ничего разобрать. Существо растянуло окровавленные губы в усмешке, подобралось поближе к Карлу и положило свою бледную длиннопалую руку с обгрызенными ногтями ему на колено. Карл резким движением смахнул руку и встал. Существо попятилось, упало с возвышения, захныкало, потирая ушибленный зад, и, жалостно причитая, убралось назад, в темноту. В тот самый дальний угол, где в окружении неподвижных теней сидел худой человек в черном костюме.
Повинуясь знаку худого, одна из теней задвигалась, заколыхалась и с неожиданной быстротой подплыла к возвышению, приняв облик коренастого широкоплечего человека с могучими ручищами и непропорционально маленькой, то ли лысой, то ли обритой начисто, головой. Ростом он был, может, и пониже Карла, зато гораздо шире в талии. Хотя бороды у этого бритого-лысого не было, Манечка почему-то сразу окрестила его Карабасом-Барабасом.
Карл спустился с возвышения и спокойно стоял, заложив руки за спину, словно в своем лицее на лекции по археологии. Карабас-Барабас смерил его оценивающим взглядом и сказал:
– Босс хочет, чтобы ты сыграл «Голубую луну». Прямо сейчас.
Голос у Карабаса-Барабаса оказался неожиданно тонким, высоким, нежного тенорового регистра.
– Я не знаю этой мелодии, – холодно отвечал Карл.
Карабас-Барабас вздохнул.
– Значит, играть для босса ты не хочешь. И Амурчика нашего ты обидел. Уж и не знаю, как с тобой быть… – и, разведя руками, словно пасуя перед этой сложной проблемой, Карабас-Барабас нанес Карлу страшный удар головой. Точнее, нанес бы и непременно разбил бы Карлу лицо, если бы Карл не увернулся.
Потеряв равновесие, Карабас-Барабас врезался в рояль. Рояль взвыл. Хрупкая подпорка, удерживающая верхнюю крышку рояля в поднятом положении, не выдержала потрясения и сломалась. Крышка, сверкнув отраженными огнями, обрушилась прямо на лысую макушку Карабаса-Барабаса, и тот медленно уполз вниз.
Дамы зааплодировали.
Но из полумрака уже надвигалось подкрепление. Двое плечистых и здоровых, с кулаками размером с Манечкину голову, да еще со стороны кухни выбежал метрдотель, хищно скаля желтые зубы, с длинным и узким ножом в руке. Дамы завизжали.
С бледным метрдотелем Карл разделался сразу, развернувшись и припечатав его точным ударом каблука под подбородок; с громилами же пришлось повозиться – у них были кастеты и они были настроены очень серьезно.
Пока Манечка и Татьяна Эрнестовна прыгали вокруг дерущихся, азартно визжа и швыряя в громил всем, что попадалось под руку, Ирина Львовна проскользнула мимо столиков с поднятыми на них стульями в дальний угол и оказалась прямо перед человеком в черном. Упершись руками в стол, голосом, звенящим от ярости, она потребовала объяснений.
Человек в черном, то ли вспомнив те незабвенные времена, когда именно таким тоном к нему обращались учителя, распекая за невыполненное домашнее задание, то ли просто ошалев от подобной наглости, несколько смешался. Опустив голову под гневным взглядом Ирины Львовны, он пробормотал, что ничего не имеет против нее и двух остальных женщин… что они могут свободно уйти… что им нужен только этот блондин.
– Ага, – подтвердил длинноволосый Амурчик, высунувшись из-за плеча черного, – очень нужен!
– Да вы знаете хотя бы, кто он такой?! – продолжала наступать Ирина Львовна, игнорируя реплику длинноволосого. – Он же всемирно известный музыкант! Немец! Вам что, международного скандала захотелось?!
Но человек в черном уже пришел в себя. Он сдвинул на кончик носа свои темные очки и в упор посмотрел на зарвавшуюся Ирину Львовну белесыми, светящимися, как у кота, глазами.
– Если, – тихо произнес он, убедившись, что Ирина Львовна вздрогнула от ужаса и отвращения, – ваш приятель такая важная персона, то где же его охрана?
– Его охрана – это мы! – выпалила Ирина Львовна в последнем приступе отчаянной смелости.
Человек в черном издал несколько звуков, которые, по-видимому, должны были изображать смех.
Между тем сражение у рояля почти закончилось. Карл отобрал кастет у последнего держащегося на ногах громилы и зашвырнул его под барную стойку. Громила некоторое время, словно в нерешительности, раскачивался на носках, а потом рухнул прямо на начавшего подавать признаки жизни Карабаса-Барабаса.
– Что же, – раздумчиво проговорил человек в черном, – придется, видимо, посылать Мансура.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
