Пароход остановился. Надежда Константиновна, поднявшись на палубу, с удивлением разглядывала село, раскинувшееся на берегу. «Это Минусинск?» — спросила она одного из матросов. «Нет, барышня, до Минусинска не дойдем — вода низка. А это Сорокино. Отсюда до Минусы рукой подать — 70 верст». Опять задержка, пересадка. Затемно добрались до Минусинска. Городок немного больше Сорокина, правда, здесь есть каменные дома. В центре города двухэтажное каменное здание из красного кирпича — музей и библиотека Мартьянова.
На поселении в Минусинске жил первомартовец Аркадий Тырков, с сестрой которого Крупская училась в гимназии, Он очень обрадовался Надежде Константиновне. Тут были счастливы встретить свежего человека, тем более если это революционер, ссыльный.
И еще с одним человеком встретилась здесь Надежда Константиновна — с видным польским революционером Феликсом Коном.
И вот остались последние 55 верст проселочной дороги. Подъезжали к Шуше уже в сумерки. Сначала из-за поворота на фоне темнеющего неба блеснул купол шушенской церквушки, затем начали расти темные очертания сельских строений. Дома крестьянские, крепкие, рубленные из толстых бревен, и ни одного деревца, садов не видно, и только вдали за селом темнела полоска леса, уходящего куда-то за горизонт. Вот и знакомый по описанию дом крестьянина Зырянова, но никто их не встречает. Извозчик постучал в окно длинным кнутовищем. Показалось женское лицо. «Чего вам?» — «А вы разве гостей не ждете?» — «Господи! — всплеснула руками хозяйка. — Как же, как же, заждались совсем!» На крыльцо вышел хозяин — красивый, широкоплечий, с окладистой бородой. Помогая сгружать вещи, он гудел: «Эка беда, ждал, ждал Владимир Ильич, а сегодня зазвали его на охоту. Да вы не печальтесь, скоро будет, устраивайтесь пока!»
Изба сияла чистотой, выскобленные добела полы были покрыты домоткаными половиками, стены украшены душистыми ветками пихты.
Надежда Константиновна начала было распаковывать самое необходимое, но Елизавета Васильевна видела, как падало все из рук дочери, с каким нетерпением посматривала она на окно, как невнимательно слушала сибирский неторопливый говорок соседей, ведь в избу набилось множество односельчан. Как же, гостьи из самого Петербурга!
Подходя к дому, Владимир Ильич удивился — в его комнате горел свет. Хозяин, встретив его у ворот, пряча в бороду улыбку, говорил: «Беги, беги, а то там Оскар Александрович пьяный пришел и все книги твои раскидал». Владимир Ильич ускорил шаги, а на крыльце знакомая тоненькая фигурка.
На другой день к ним пришли гости. Первым появился ссыльный рабочий-путиловец Оскар Александрович Энгберг. Высокий, белокурый, с голубыми добрыми глазами. В гневе, однако, он был страшен и в Сибирь угодил за сопротивление полиции во время забастовки.
Смущенно переступив порог, спросил: «Я не рано? Простите, не терпелось узнать новости». — «А может быть, багаж получить?» — рассмеялся Владимир Ильич. Чувствовалось, что Энгберг много читал, но без системы, и о социализме имел самое смутное представление. Тут же за чаем договорились, что Надежда Константиновна будет с ним заниматься. «А теперь можно и багаж получить», — сказал Энгберг. Легко, как перышко, он поднял пудовый мешок, извинился, что доставил столько хлопот, и ушел. Вскоре пришел лодзинский социал-демократ Проминский. Жил он здесь с женой и шестью детьми. Спокойный, уравновешенный, он читал и знал мало, но обладал безошибочным пролетарским инстинктом, помогавшим ему всегда находить верное решение. Когда Проминский ушел, Владимир Ильич захотел показать Надежде Константиновне окрестности. На крыльце они столкнулись с далеко не приятным гостем — местным исправником. Удостоверившись, что ссыльная прибыла на место, он сделал для порядка несколько внушений и спросил: «Когда брак оформить изволите?» Надежда Константиновна посмотрела на Владимира Ильича. «А что, собственно, вас беспокоит?» — спросил он исправника. «Есть приказ вступить в брак немедленно, иначе придется вашей невесте ехать в Уфу. Советую поторопиться». И ушел.
Через несколько дней Владимир Ильич писал матери:
«Н.К., как ты знаешь, поставили трагикомическое условие: если не вступит немедленно (sic!) в брак, то назад в Уфу. Я вовсе не расположен допускать сие, и потому мы уже начинаем „хлопоты“ (главным образом прошения о выдаче документов, без которых нельзя венчать), чтобы успеть обвенчаться до поста (до петровок): позволительно же все-таки надеяться, что строгое начальство найдет это достаточно „немедленным“ вступлением в брак?! Приглашаю тесинцев (они уже пишут, что ведь свидетелей-то мне надо) — надеюсь, что их пустят.
Привет всем нашим.
Целую тебя крепко. Твой В. У.».[13]
Надежда Константиновна позднее писала: «Мне разрешили поехать в Шушенское под условием повенчаться. По тогдашним законам, сопровождать мужей в ссылку могли лишь жены. Когда я жила в Шушенском, месяца через два пришла официальная бумажка с предложением повенчаться или ехать в Уфу. Мы посмеялись и повенчались. Были мы мужем и женой и хотели жить и работать вместе»,
Эта запись, сделанная в 30-х годах на одной из книг воспоминаний о Ленине, хранится в комнате Н.К. Крупской в Кремле.
А пока документы ходят по инстанциям, Надежда Константиновна знакомится с Шушенским, его обитателями и окрестностями. Вокруг довольно пусто, но они с Владимиром Ильичей отличные ходоки, отправляются на прогулки за несколько километров — или к Енисею, или в лес, Енисей здесь не очень широк, разливается многочисленными протоками, образуя островки. Вода холодна и прозрачна. Часами можно сидеть на берегу и следить за причудливой игрой серебряных струй. А что за вид открывается с живописнейшей Журавлиной горки! Просторы бескрайни. Леса, луга, озера, лесные старицы. Встречаются на озерах дикие лебеди. То и дело пролетают гуси и утки, которых здесь видимо-невидимо. На прогулки неизменно берут с собой собаку — сеттера-гордона красавца Женьку.
Домой все возвращаются с добычей. Ильич несет охотничьи трофеи, Надежда Константиновна — цветы, а Женька — собственный поводок.
Исправник, стремясь взять реванш за то, что Владимир Ильич занимался юридической практикой, доставлявшей начальству неприятности, не разрешил приехать на свадьбу никому из ссыльных, живших поблизости. Друзьям пришлось ограничиться письменными поздравлениями. Запретили и съездить в Минусинск за обручальными кольцами. Священник недоумевал — какое же это венчание без колец?! Выручил Энгберг. «Товарищи, а вы не побрезгуете медными кольцами? Тогда я мигом изготовлю». Кольца из обыкновенного пятака получились на славу! Надежда Константиновна берегла их и лишь незадолго до смерти передала в Центральный музей Ленина, где они хранятся до сих пор.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
