О, чудесные доспехи богов и героев, отчего вы, подобно дочерям хозяев замков, достаетесь всегда не тем рыцарям? Пейре был красив, прямодушен и на редкость талантлив. В его груди билось чистое любящее сердце, которое изнывало без предмета любви и воинских подвигов! О жизнь, о несправедливость и тяжелый рок!..
Зачарованно Пейре взирал на длинные, словно скованные из крохотных колец прелестных фей кольчуги, надетые поверх войлочных стеганных одежд, на боевые перчатки и обитые металлом сапоги и не понимал, отчего досточтимый принц, в свите которого он случайно оказался, не надел сияющего облачения воина, дабы показаться в нем перед безусловно обожающими его дамами?
Юному и неопытному Пейре было не понять желание рыцарей избавиться от тяжелой брони хотя бы на время поэтического турнира и танцев. Он не мог даже представить себе, как обливаются сейчас потом незадачливые вояки, желающие еще до начала рыцарского турнира выставить напоказ свои воинские доспехи и оружие, часть из которых была, безусловно, отобрана в честном бою у могучих и отважных противников.
Герольды-распорядители вежливо предлагали участвующим в турнире трубадурам занять предназначенные для них места, откуда они могли в мгновение ока попасть в центр зала, где следовало демонстрировать свое искусство.
Об этом рассказывали сразу же четыре красноречивых герольда, по одному в каждой части зала. Остальные рыцари, не участвующие в сегодняшнем соревновании певцы любви и именитые гости также были усажены и ублажены. За огромный дубовый стол уселись старый граф Раймон Пятый, его супруга Констанция, сын графа, тоже Раймон, его зять Рожер-Тайлефер, племянница Эсклармонда де Фуа и разодетые в пурпур и золото господа и дамы. Божественную Эсклармонду сопровождали сразу шесть Совершенных, двое из которых восседали за судейским столом вместе с ней, остальные занимали специально приготовленные для них места на небольшом расстоянии от госпожи Фуа. Совершенный – должно быть, наставник – стоял за спиной молодого Раймона.
Появление каждого нового именитого гостя оглашалось важным и необыкновенно громогласным герольдом, который не уставал кланяться своему сюзерену и каждому, кого бы он ни называл.
Около дверей и во всех проходах разместились лучники, в новых кольчугах и перчатках. В обязанности последних входило разрешение возможных ссор и поддержание, таким образом, порядка во время проведения турнира.
– Первые туры будут проводиться здесь, – шепнул Джауфре оробевшему Пейре, – вечером же после рыцарского турнира трое лучших трубадуров получат право блистать во время танцев. Король турнира получает особые привилегии, денежный приз и золотую корону. Также будет выбран принц турнира с меньшим выигрышем и серебряной короной и герольд турнира, который унесет с собой памятный знак Тулузы.
Но Джауфре не договорил, потому что как раз в это время лажи торжественно внесли золоченый сундук с дощечками, на которых были написаны имена участников турнира. Принц вздохнул и положил свою изящную руку на плечо Пейре.
– Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, – улыбнулся он в усы и погладил гриф своей гитары.
Облаченный в алую, точно кровь, одежду Рожер-Тайлефер отпер сундук и, вытащив две таблички, огласил имена первой пары.
– Но это же несправедливо! Бертран де Борн совершил низкий поступок! И об этом должны знать все! – голова Пейре пылала, сердце готово было выскочить из груди от клокотавшей в нем обиды и боли за оказывающего ему покровительство благородного сеньора.
– Признаюсь, я не могу не согласиться с твоими речами, дорогой друг, но… – принц приложил указательный палец к губам. – Вы же понимаете, мой дорогой, ни я, ни вы, ни кто другой не вправе разгласить тайну, откуда нам стало это известно. Скажу больше, если кто-нибудь в этом зале попытается выдать благородную даму, имевшую смелость предупредить недостойного рыцаря о готовившейся западне, и тем погубить ее… – принц насупил свои светлые брови. – Клянусь спасением души – я прикончу его на месте.
За разговором Пейре совершенно не слушал выступающих трубадуров, его трясло, по лицу тек предательский пот. Все его помыслы и все молитвы были обращены в защиту благородного Джауфре Рюделя, на оборону которого он направлял теперь всех известных и не раз помогающих ему святых и особенно своего любимого Святого Георгия, который, по мнению Пейре, мало говорил, но много делал. Стойкого и по-рыцарски верного святого.
Закончилась вторая песня, в ожидании высочайшего решения герольды выкрикивали имена только что сошедшихся на поэтическом турнире трубадуров, и зрители отвечали им криками, лязганьем оружия и топаньем ног. Весело было на турнире в тулузском замке.
Вторая пара оказалась более чем неравной – придворный менестрель из замка Табор по имени Ларимурр и простоватый на вид де Рассиньяк из Гаскони. Стареющий Ларимурр с необыкновенной легкостью и изяществом скинул голубой плащ на руку подоспевшему пажу и, перекинув гитару, извлек из нее серебряные звуки, нежней которых до этого Пейре не приходилось слышать. Стихи Ларимурра Пейре не понял, да и в стихах ли тут было дело, но чутьем подлинного трубадура юноша уловил имя прекрасной госпожи, которую восхвалял певец замка Табор. И имя это было ему приятно, давно знакомо и почитаемо – ибо певец Ларимурр уже давно положил свое сердце на алтарь любви единственной дамы, имя которой было Музыка. Госпоже своего сердца и души Ларимурр был до самозабвения предан, посвятив ей всю свою жизнь.
Певца слушали со вниманием и почтительностью. Когда он закончил и герольд выкрикнул имя гасконского дворянина, по рядам прошли смешки. Толстый и мокрый от пота Рассиньяк меньше походил на трубадура, чем даже папаша Дидье из харчевни «Три цыпленка». Он запел неожиданно высоким для человека его полноты голосом, чем насмешил собрание еще больше. В довершение позора певец вдруг запутался, забыв строку, сбил и так не стройный ритм и вынужден был уйти под громкие улюлюканья зала. Победа была отдана певцу Ларимурру, который, раскланявшись перед благородным собранием, вернулся на свое место.
Роджер-Тайлефер снова порылся в сундуке и извлек оттуда две новые таблички.
– Бертран де Борн из замка Аутафорт и сиятельный принц Джауфре Рюдель синьор Блайи, – пронеслось в воздухе.
Первым на середину зала вышел Бертран. С удивлением для себя Пейре заметил, что от вчерашнего пьяницы и драчуна в нынешнем Бертране не осталось и следа. Его светлые, легкие волосы были чисто вымыты, глаза смотрели прямо и весело. На Бертране были надеты кожаные, уже порядком потертые, латы с набитыми на них металлическими полосами. Сын кожевника без ошибки определил, что сия броня была выполнена из самой дорогой кожи, которую только можно было найти на земле. Что же касается заклепок и непробиваемых полос, то о них стоило поговорить особо, потому что мало того, что они были великолепно выкованными, так что даже когда на тугом теле трубадура изотрутся и изорвутся дорогие кожаные латы, заклепки будут служить и ему и его потомкам. Да, эти латы создавал настоящий мастер, потому что они гнулись, повторяя движение тела Бертрана, и были тверды, как камень, в местах, в которые с наибольшей вероятностью могло ударить копье или по которым мог полоснуть меч. И было это сделано не для красоты или привлечения взоров дам, а прилаживалось с единственной целью – продлить жизнь их владельцу.
