Но Морленд не обмолвился об этом ни словом, спокойно принял приглашение пройти в кабинет и продолжал:
— Приехав в Европу, я провел несколько недель в Берлине и впервые увидел виллу своего шурина в законченном виде. Она пользуется огромной известностью и возбуждает всеобщее восхищение, это творение архитектур-советника Гунтрама… как говорят…
Последние слова он выговорил медленно и с ударением. Зигварт вскочил, но его остановил проницательный взгляд, казалось, проникший в самую глубину его души.
— Так говорят, но это ложь! Проект мой! Вы слышали об этой истории, мистер Морленд?
— От моего зятя, который, разумеется, на стороне Гунтрама.
— А ваше мнение?
— Я пришел сюда затем, чтобы составить его. Может быть, теперь вы мне покажете свои работы?
Герман поспешно подошел к шкафу, где лежали его папки. Его руки дрожали, когда он вынимал чертежи и раскладывал их перед американцем, усевшимся за столом.
— Вы, кажется, были очень прилежны, — заметил он.
— Да, я много работал в последние годы.
В папке оказалась масса архитектурных проектов, большинство из которых были полностью закончены. Это был труд нескольких лет, плоды неустанной работы и творчества, но они оставались мертвым капиталом для их создателя.
Морленд внимательно разглядывал каждый отдельный лист, не выражая ни одобрения, ни порицания, лишь изредка задавая короткие вопросы, на которые Зигварт давал такие же короткие объяснения, хотя весь был в лихорадочном возбуждении. Тщетно старался он прочесть что-нибудь на лице американца, сохранявшем свою обычную непроницаемость. Наконец Морленд положил на стол последний просмотренный им чертеж. Герман не произнес ни слова, но в его глазах застыл немой вопрос. Морленд встал.
— Вы правы, — коротко, но решительно сказал он.
Глубокий вздох облегчения вырвался из груди Зигварта, и он воскликнул со страстной радостью:
— Благодарю вас! Вы не можете себе представить, что вы мне возвратили этим словом! Наконец-то нашелся человек, поверивший в меня, снявший с меня позорное подозрение. Оно тяготело надо мной, как проклятие, цепями приковало меня к земле. Я боролся до последнего, чтобы сохранить мужество и силу для будущего… но… уже готов был сдаться.
Этот бурный взрыв чувств свидетельствовал, сколько выстрадал этот человек за последние годы. Американец не спускал с него глаз и покачивал головой. Он знал мир и людей, как их знают немногие, и чувствовал, что перед ним незаурядная личность.
— Но я ведь высказал свое личное мнение, — серьезно проговорил он, — а доказательств у нас нет никаких?
— Ни единого. Уезжая в Италию, я оставил все свои чертежи у своего учителя, вернувшись же в Берлин, увидел уже почти оконченную виллу коммерции советника Берндта. Она точь-в-точь походила на составленный мной проект, но мне сказали, что это создано Гунтрамом. Тогда я заметил, что чертежи этого проекта исчезли из моей папки. Я поспешил к Гунтраму. Он сначала разыграл крайнее удивление, делая вид, что не понимает меня, а потом прикинулся обиженным. Тогда я не выдержал и прямо налицо обвинил его в обмане. Я хотел заставить его признаться, но он поднял крик, позвал на помощь, и прибежавшие слуги стали свидетелями разыгравшейся сцены.
— Вы поступили неразумно, — произнес американец, — вы дали ему в руки оружие.
— Которое он сумел пустить в дело. Я не мог поверить, что моя игра с самого начала была уже проиграна, и отчаянно боролся за свои права. Разумеется, поверили всеми признанному художнику, а не мне. Моих объяснений не слушали, все двери передо мной закрывались. В конце концов я вынужден был сдаться и… перебрался в Эберсгофен.
— Вы действовали неправильно. Один вы были бессильны против такого влиятельного человека как Гунтрам. В таких случаях обращаются к общественному мнению, поднимают шум в прессе. Вы хотели идти напролом, собирались прошибить лбом стену, но ведь стены обычно остаются целыми, голову же можно расшибить в кровь. Я боюсь, что ваше дело проиграно. Только тогда вы можете показать то, что теперь лежит в ваших папках и служит доказательством вашего таланта, когда все эти проекты станут реальностью. Приезжайте ко мне, и я дам вам возможность осуществить эту задачу.
— К вам? В Америку?
— Да, там большое поле деятельности для людей, подобных вам. То общество, которое я возглавляю, теперь строит город на новой западной железнодорожной линии, нашему Хейзлтону предстоит великое будущее. Там уже есть гостиницы, учебные заведения, теперь надо строить церкви, ратуши, театры, в Америке все это окупается гораздо быстрее, чем в Европе.
Зигварт слушал как во сне. В последнее время он уже не раз подумывал бросить все и за морем начать новую жизнь, но у него не было средств. Неожиданное предложение открывало перед ним блестящую перспективу, но он продолжал стоять, молча глядя в землю.
— Ну? — удивленно спросил Морленд.
— Простите, но я так поражен! Ваше предложение так неожиданно…
— И оказалось не особенно желательным, как я вижу?
— Нет-нет, вы меня не поняли. Еще во время нашей первой встречи я не скрыл от вас, что задыхаюсь в этой тесноте, в этих невозможных условиях. Вы предлагаете будущее, большое дело, но… в чужой стране.
— Так вот в чем загвоздка! Опять на первом плане милая Германия! Да разве здесь вы не набили шишек? С вами так дурно обошлись здесь, что вы должны покинуть ее без сожаления!
Герман явно боролся с собой и наконец вполголоса проговорил:
— Я прекрасно понимаю, что вы мне даете, предлагая подобную работу, но прошу вас, дайте мне подумать до вашего отъезда.
— У вас есть что-то на примете в Германии?
— Да, мистер Морленд, но я не могу сказать, что именно. Это только мечта, может быть, только призрак, но в настоящую минуту я не могу себя связывать.
— Вам еще многому надо научиться в жизни, мистер Зигварт, — серьезно сказал Морленд, — очень многому. С одними мечтами да призраками не создать себе будущего. Приезжайте к нам, вы пройдете у нас настоящую школу. Через несколько лет вы по-другому будете воспринимать то, что теперь, вероятно, считаете идеалом. Я создам надежный фундамент для нашего будущего, и если ваш талант подтвердит то, что обещает, то вы будете богатым и известным.
— Если вы это обещаете, то это уже много значит. Но и у нас человек, достигший известности, нынче не голодает, если бы мне представилась возможность создать здесь, на моей родине, что-нибудь такое, что пережило бы века и носило мое имя, — я отказался бы от всех богатств, которые вы мне сулите, и остался бы здесь.
Это был какой-то неудержимый, страстный порыв. Американец покачал головой.
