— Слушай, Афоня, — Михаил нарушил затянувшееся молчание. — Эвон уже сколько отмахали, а жилья нет как нет.
— Ну? — откликнулся тот, сохраняя ровность дыхания.
— Ты не помнишь, мы мимо деревень каких не проплывали?
— Нет, — ответил Афанасий.
— Что нет? Не проплывали или не помнишь? — спросил Михаил и остановился.
— И то и другое нет, — ответил тот, поворачиваясь к другу. — А ты отчего дерганый такой? Гнетет тебя что?
— Не гнетет, с чего ты взял, передряги эти просто… Устал.
— Гнетет, я ж вижу. И удивляюсь. Ты купцом не первый год ходишь, всякого навидаться да натерпеться уже должен был…
— Тш-ш-ш. — Михаил приложил палец к губам. — На потом исповедь оставим. Слышишь, вроде скотина какая-то?
— Скотина? — Афанасий прислушался. — Да, кажись, мычит кто-то. А звук откель?
— Да вот вроде оттеда. — Михаил флюгером развернулся вслед за своим вытянутым пальцем.
Они поспешили в ту сторону, стараясь не очень высовываться над чахлыми кустами, коими густо зарос весь берег. Как знать, может, дозор стоит?
Вдалеке между деревьями мелькнули тусклые огоньки. Друзья остановились, замерли, вглядываясь, вытянув шеи, как суслики. Разглядели наскоро вбитые в землю столбы с плошками, в которых тлели неяркие огоньки. Десятка три крытых войлоком повозок на огромных деревянных колесах без спиц. Они стояли рядами и образовывали некое подобие улиц, где шатры над повозками были как бы жилыми домами, а те, что со скарбом, — вроде сараев и заборов. В центре этого «городка» была площадка, на которой горел большой костер. Вокруг бродили смутные тени, не иначе стража.
Внутри некоторых войлочных хижин горели очаги, выбрасывая сквозь круглые отверстия в потолке струйки белесого дыма, вынося оттуда запахи жареного мяса. У купцов, не отведавших с утра маковой росинки, забурчало в животах.
Невдалеке они углядели стадо выпряженных из повозок быков с огромными кривыми рогами и горбами сала на загривках. А где-то невдалеке блеяли невидимые в темноте овцы. Похрапывали лошади. Кудахтали куры в специальных садках, притороченных к задкам иных телег. По меркам кочевников, это было очень большое стойбище.
— Опять попали, — грустно произнес Афанасий. — Обходить этот ползучий хлев опасно, наверняка какая-нибудь гадкая овца шум поднимет. А собаки? Где овцы, там и собаки ведь?
— Не, — ответил Михаил. — Татаре собак любят. Но по-своему. Как изловят, сразу в котел. Но овцы те не хуже собак: если чужого учуют, такой шум поднимут, только держись. Ну? Возвращаться?
— Пока до наших доберемся, рассветет. А с восходом и татаре в путь двинутся. Как раз на нас выйдут.
— Уходить надо. Только они быстро идут. На конях да на повозках, быками запряженных, а мы от них пешедралом, — зло сплюнул Михаил.
— А может, спрячемся где?
— Не выйдет. Они овец полумесяцем пускают. Те объедают все, что на пути встретят. Травы вообще не остается, кусты голые, как после зимы стоят. Там нас вмиг узрят.
Афанасий задумчиво сорвал с ближайшего куста клейкий молодой листочек. Покатал его в пальцах.
— Выходит, уходить надо от берега? В горы?
— Пожалуй. Если поймают, прирежут да собакам скормят, а то и сами не побрезгуют.
— А чего ж их сюда занесло-то? — изумился Афанасий. — Тут особо кочевать негде, не степи.
— Может, недород какой в верховьях вышел или снег поздно сходит, вот и тронулись вниз по реке — травки свежей искать. Овцам-то не объяснишь, что надо пояс потуже затянуть. Они не пожрут, так сдохнут. Чувствую, и я сдохну, если не пожру, — вздохнул Михаил.
— Слушай, друже, — не обращая внимания на его стенания, пробормотал Афанасий, — а смотри-ка, сколько дерева у них. Видать, и правда они в местах, ближе к лесам лежащих, обретались.
— Ну?
— Если пару повозок умыкнуть, так их разобрать можно да плот сладить. Да на том плоту вниз и спуститься. Я прикидывал связать из обломков струга, что река на берег вынесла, но там щепа, а тут доски крепкие. Раздербаним, лыка надерем, свяжем, и в путь. Ежели вдоль берега, и палки хватит, чтоб от мелких мест отталкиваться.
— Удивляюсь я тебе, Афоня, — пробормотал Михаил. — Вроде обычный мужик. Как все. Здоровый, конечно, как медведь, но и поздоровее видали. А вот как придумаешь что, так хоть стой, хоть падай.
— Ты это в каком смысле? — обиделся купец. — В худом?
— Наоборот, — усмехнулся Михаил.
— За то, что Бог дал, не хвалят, — невидимо в темноте зарделся польщенный Афанасий.
— Не в Боге дело. Он в тебя только искорку вложил, а огонек из нее ты уж сам раздул, опытом своим, усердием да ума востростью.
— Хватит уже, — оборвал его Афанасий, тыкая пальцем в темноту. — Видишь, там, с краю, телеги кучей стоят? Те, что к воде ближе…
— Вижу, — проследил за указующим перстом Михаил.
— Большинство маленькие, со скарбом, а вот та одна большая. Видать, жилая, только войлок снят. Для починки или еще для чего в сторону отогнана. Если ее одну в воду скатить, так и хватит.
— Силенок у нас маловато. Здорова больно.
— Главное — с места столкнуть, потом сама пойдет. Ну, и мы подналяжем, сам же говорил, здоровы как медведи.
— Я только про тебя говорил. — Михаил задумчиво расчесал пальцами порядком отросшую бороду.
— Теперь, Мишка, я тебе удивляюсь. Хвалишь ты меня за востроту ума и смекалку, хвалишь, а как до дела, так в кусты?
— Афоня, — протянул тот удивленно, — к татарам в стойбище лезть — это как самому на плаху голову сложить и палачу знак подать — руби, мол.
— Да, может, так и лучше, чем бегать зайцами от охотника.
Михаил в ответ только махнул рукой.
Друзья спустились к воде и направились в сторону лагеря по узкой полоске речного песка. Остановились около тропы, вытоптанной в прибрежной растительности. Люди с ведрами и голодные животные не только выбрали здесь всю траву до мельчайшей былинки, но и содрали слой земли до самого песка. Михаил приподнялся, стараясь разглядеть, что происходит в лагере. Афанасий положил на макушку друга огромную ладонь и пригнул его к земле.
— Дура, — с расстановкой, как дитяте малому, пояснил он, — если смотришь из кустов, не поверх башку высовывай, а сбоку. Не то торчит, как чучело в поле.
— Не подумал как-то, — потер гудящую шею Михаил.
— Давай так сделаем. Я иду в лагерь, отвязываю телегу и качу к воде. Ты затаиваешься тут с саблей и рубишь всякого, кто за мной увяжется. Потом залезаем и сплавляемся на ней по течению.
— Ты один такую уволочешь? — усомнился Михаил, но больше для порядку. Ему очень не хотелось приближаться к татарскому лагерю — знал, чем кончиться может.
