Читаем без скачивания Потоп - Генрик Сенкевич

Ануся повалилась в ноги княгине, и ее долго нельзя было от них оторвать; на лице княгини читалась явная тревога. Быть может, упрекала она себя молча за то, что в такое смутное время, когда Анусю на каждом шагу могла подстеречь беда, позволила верной своей девушке уехать. Но, услышав громкий плач Михала, который ревел, как школяр, прижимая к глазам кулаки, гордая княгиня утвердилась в своем намерении подавить в самом зародыше это юношеское чувство. Да и тешила она себя надеждой, что в семье Сапеги девушка найдет покровительство, безопасный приют и, наконец, то богатство, которое должно было обеспечить ее на всю жизнь.

– Чести твоей, храбрости и отваге вверяю ее, – сказала она еще раз Кмицицу, – а ты помни, что клятву мне дал целой и невредимой доставить ее к пану Сапеге.

– Как стекло буду везти, надо будет – в очесья, как стекло, оберну, потому я слово дал, и одна только смерть может помешать мне сдержать его, – ответил рыцарь.

И подал руку Анусе, которая зла была на рыцаря, потому что он и не глядел на нее, и обходился с нею небрежно; надменно отворотясь, подала девушка ему свою руку.

Жаль было ей уезжать и страшно уж стало, но отступать было поздно.

Пришла минута отъезда, сели все, – она в карету со старой панной Сувальской, он на коня, – и тронулись. Двенадцать немецких рейтар окружили карету и повозку с коробьями Ануси. Когда заскрипели наконец, опускаясь, решетки Варшавских ворот и раздался стук колес по разводному мосту, Ануся расплакалась в голос.

Кмициц нагнулся к карете.

– Не бойся, панна, я тебя не съем!

«Грубиян!» – подумала Ануся.

Некоторое время они ехали мимо домов, стоявших за крепостными стенами, направляясь к Старому Замостью, затем выехали в поля и углубились в лес, который в те времена тянулся по одну сторону дороги с холма на холм до самого Буга и дальше, за Буг, а по другую шел, прерываясь деревнями, до самого Завихоста.

Ночь уже спустилась, ясная, впрочем, и очень погожая, впереди виднелась серебряная лента дороги; только стук кареты нарушал тишину да топот рейтарских коней.

«Тут уж где-то мои татары должны, как волки, таиться в зарослях», – подумал Кмициц.

– Что это? – спросил он у офицера, который командовал рейтарами.

– Топот слышен! Какой-то всадник за нами скачет! – ответил офицер.

Не успел он кончить, как к ним подскакал на взмыленном коне казак.

– Пан Бабинич! Пан Бабинич! – кричал он. – Письмо от пана старосты!

Отряд остановился. Казак подал Кмицицу письмо.

Кмициц взломал печать и при свете фонаря, укрепленного у козел кареты, прочел следующее письмо:

«Любезный друг наш, пан Бабинич! Вскоре после отъезда панны Борзобогатой-Красенской дошла до меня весть, что шведы не только не оставили Люблин, но намерены ударить на мое Замостье. Посему неразумно было бы урочный продолжать путь. Взвесили мы pericula, коим панна Борзобогатая может подвергнуться в дороге, и желаем, чтобы воротилась она назад, в Замостье. Привезут ее к нам те же рейтары, ибо ты, милостивый пан, поспешаешь по своим делам и мы тебя fatigare[194] не станем. Объявляя нашу волю, просим, милостивый пан, соблаговолить отдать рейтарам приказ согласно с сим нашим желанием».

«Все-таки хватило у него совести на жизнь мою не посягать, хочет только дураком меня сделать, – подумал Кмициц. – Ну, мы это мигом узнаем, нет ли тут какой ловушки!»

Между тем Ануся высунулась в окно кареты.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего! Пан калушский староста еще раз поручает тебя моему попеченью. Только и всего.

– Вперед! – приказал он затем кучеру и рейтарам.

Однако офицер, командовавший рейтарами, осадил коня.

– Стой! – крикнул он кучеру.

Затем обратился к Кмицицу:

– Как так «вперед»?

– А чего же нам еще в лесу стоять? – притворился дурачком Кмициц.

– Да ведь ты, милостивый пан, получил какой-то приказ.

– А тебе какое до этого дело? Получил, потому и приказываю: вперед!

– Стой! – крикнул офицер.

– Вперед! – повторил Кмициц.

– Что случилось? – снова спросила Ануся.

– Мы шагу не сделаем, покуда я не увижу приказа! – решительно заявил офицер.

– Приказа ты не увидишь, потому что не тебе его прислали!

– Коль ты не хочешь подчиниться приказу, я его выполню! Езжай себе с Богом в Красностав, да смотри, как бы мы тебе на дорогу не всыпали, а мы с панной возвращаемся назад.

Кмицицу только того и надо было: офицер выдал, что знает приказ, все оказалось заранее обдуманной хитростью.

– Езжай с Богом! – грозно повторил офицер.

В ту же минуту рейтары без команды выхватили из ножен сабли.

– Ах вы, собачьи дети, вы бы хотели не в Замостье девушку увезти, а где-нибудь на отшибе ее устроить, чтобы староста на свободе мог предаваться любовным утехам. Ну нет, не на такого напали!

С этими словами он выпалил вверх из пистолета.

При звуке выстрела в глубине леса раздался такой ужасающий вой, точно этот выстрел разбудил целые стаи волков, спавших поблизости. Рев послышался спереди, сзади, с боков, в ту же минуту раздался конский топот, треск сучьев, ломаемых копытами, и на дороге показались толпы всадников, которые приближались с нечеловеческим воем и визгом.

– Господи Иисусе! Мать Пресвятая Богородица! – взвизгнули перепуганные женщины в карете.

Тем временем тучей подскакали татары; однако Кмициц троекратным возгласом остановил их, а сам повернулся к испуганному офицеру и давай похваляться:

– Что, узнал теперь, на кого напал! Пан староста хотел из меня дурака сделать, слепое свое instrumentum! А тебе поручил сводником быть, и ты, пан офицер, пошел на это ради милостей господина. Кланяйся же пану старосте от Бабинича и скажи ему, что панна благополучно прибудет к пану Сапеге!

Офицер повел испуганными глазами и увидел дикие лица, хищно глядевшие на него и рейтар. Было ясно, что они ждут одного только слова, чтобы броситься на них и растерзать на части.

– Милостивый пан, ты все, что хочешь, можешь сделать с нами, против силы не попрешь, – ответил он дрожащим голосом, – но пан староста сумеет отомстить.

– Пусть на тебе отомстит, ведь не выдай ты себя, не покажи, что знаешь приказ, не воспротивься мне, я бы не уверился в том, что все это ловушка, и тут же, в Красноставе, отдал бы вам панну. Вот и скажи пану старосте, чтобы поумней себе сводников выбирал.

Спокойный голос Кмицица обнадежил офицера, что хоть смерть не грозит ни ему, ни рейтарам, он вздохнул с облегчением.

– Что же нам, ни с чем воротиться в Замостье? – спросил он.

– Почему же ни с чем? – возразил Кмициц. – С моим письмом воротитесь, а выписать его я велю каждому на собственной его шкуре.

– Милостивый пан…

– Бери их! – крикнул Кмициц.

И сам схватил офицера за шиворот.

Вокруг кареты поднялась суматоха, закипела свалка. Крики татар заглушили призывы на помощь и пронзительные вопли женщин.

Однако схватка была недолгой, не прошло и минуты, как рейтары уже лежали связанные рядышком на дороге.

Велел тут Кмициц сечь их сыромятными плетями, но не слишком усердно, чтобы могли они пешими вернуться в Замостье. Солдатам дали по сто плетей, а офицеру полторы сотни, невзирая на мольбы и заклинания Ануси, которая, не понимая, что творится, и решив, что она попала в чьи-то страшные лапы, сложила на груди руки и со слезами на глазах молила сохранить ей жизнь.

– Сжалься, рыцарь! Чем я перед тобой провинилась? Сжалься! Пощади!

– Помолчи, панна! – рявкнул Кмициц.

– В чем я перед тобой провинилась?

– Ты, может, и сама с ними в сговоре?

– В каком сговоре? Господи, помилуй!

– Так разве ты не знаешь, что пан староста только для отвода глаз позволил тебе уехать, чтобы с княгиней тебя разлучить, а по дороге похитить и в каком-нибудь пустом замке покушаться на твою честь?

– Иисусе Назарейский! – крикнула Ануся.

Так неподделен был этот возглас, что Кмициц сказал уже помягче:

– Как? Стало быть, ты не в сговоре с ними? Да может ли это быть!

Ануся закрыла руками лицо, она слова не могла вымолвить, только повторяла:

– Господи Иисусе! Пресвятая Богородица!

– Ну перестань же! – сказал еще мягче Кмициц. – Поедешь спокойно к пану Сапеге, потому не сообразил пан староста, с кем имеет дело. Вон те люди, которых там секут, должны были похитить тебя. Я дарую им жизнь, чтобы они могли рассказать пану старосте, каково им пришлось.

– Так ты защитил меня от позора?

– Да, хоть и не знал, рада ли ты будешь.

Вместо того чтобы отвечать или оправдываться, Ануся схватила вдруг руку пана Анджея и прижала ее к своим побелевшим губам.

Огонь пробежал у него по жилам.

– Да оставь же, панна, ради Бога! Что это ты? – крикнул он. – Садись в карету, а то ножки промочишь! И не бойся! У родной матери не было бы тебе спокойней!

– Теперь я с тобой хоть на край света поеду!

– Ты мне, панна, таких речей не говори!

– Бог тебя вознаградит за то, что защитил ты мою честь!