Читаем без скачивания Синухе-египтянин - Мика Валтари

Думаю, однако, что я не смог бы жить, если бы не писал, и, пока я писал, я прожил свою жизнь заново, пусть и не слишком много хорошего я мог рассказать о ней. А рассказывал все это я ради самого себя – чтобы выжить и чтобы понять, зачем я жил. Увы, этого мне, как видно, понять не дано, и, дописывая свой пятнадцатый свиток, я знаю об этом еще меньше, чем когда принимался за мой труд. Так или иначе, писание очень утешало меня во все эти годы, когда каждый день я видел перед собой море и наблюдал его красным и черным, зеленым среди дня и белым по ночам, а в пору палящего зноя – синим, синее, чем каменья, так что воистину я чрезмерно пресытился этим зрелищем – море слишком велико и устрашающе, чтобы человеку смотреть на него всю жизнь, голова начинает кружиться от его огромности, и сердце падает в бездну, когда видишь его в пору предвечерних сумерек.

А еще все эти годы я видел вокруг красные горы и изучал песочных блох; скорпионы и змеи стали моими знакомцами, они не убегали от меня, а выслушивали мои слова, когда я разговаривал с ними. Думаю все же, что человеку они плохие друзья, и мне наскучило их общество еще больше, чем раскаты морских волн, которым нет конца.

Должен упомянуть, однако, что в первый год моей ссылки в заброшенном селении среди белевших костей и рассыпавшихся глиняных хибар, в пору снаряжения нового посольства в Пунт ко мне из Фив вместе с царским караваном прибыла Мути. Она явилась ко мне и с глубоким поклоном приветствовала меня, а потом разразилась горькими слезами из-за моего плачевного вида, ибо щеки мои ввалились, живот исчез, и все мне было безразлично, почему я и проводил время сидя у моря и глядя на него, пока голова у меня не начинала кружиться. Но довольно скоро Мути успокоилась и принялась, по своему обыкновению, бранить меня и ворчать, говоря:

– Разве не предупреждала я тебя тысячу раз, Синухе, чтобы ты не совал голову в петлю, как это свойственно мужчинам, которые глухи как камни и подобны мальчишкам, толкающим стену собственными лбами – только стена от этого и не шелохнется! Воистину достаточно уже ты бился головой о стену, Синухе! Пора тебе угомониться и вести размеренную жизнь, если только та маленькая штука, которую мужчины скрывают под платьем, даже перед собой стыдясь ее, – если она уже перестала беспокоить тебя и обдавать жаром твою голову, потому что все зло в мире – от нее!

Но тут я стал корить ее, говоря, что ей не следовало покидать Фивы и ехать ко мне, потому что теперь она никогда не сможет возвратиться назад, и что, приехав, она навечно связала свою жизнь с моей жизнью изгнанника, чего я ни в коем случае не допустил бы, если бы знал о ее намерениях. На это она ответила, посмеиваясь:

– Вот уж нет: нынешнее твое положение – самое лучшее из тех, что были за всю твою жизнь. Не сомневаюсь, что фараон Хоремхеб – настоящий твой друг, раз он назначил тебе это тихое место в дни твоей старости. Да и я тоже порядком устала от фиванской горячки и от склок с соседями, которые не возвращают одолженных горшков и вываливают мусор в мой двор! Если прикинуть, то бывший дом плавильщика меди никогда уже не был прежним после пожара: жаркое всегда подгорало в котле, масло в моих кувшинах становилось прогорклым, от пола дуло, а щиты на окнах вечно скрипели. Ну а здесь мы можем начать все сначала и обустроиться так, как нам захочется. Я уже присмотрела отличное местечко, где я посажу зелень и водяной кресс, который ты так любишь, мой господин, они нужны мне как приправа для соусов. И воистину я задам работу этим бездельникам, которых фараон приставил к тебе для защиты от грабителей и прочих злодеев. Они у меня будут каждый день охотиться, чтобы тебе иметь свежее мясо, и ловить рыбу в море, и собирать на берегу моллюсков и раков – хотя боюсь, что морские моллюски и раки не так вкусны, как наши речные. А потом, со временем, я выберу себе подходящее место для отдыха, если ты позволишь, мой господин, потому что, добравшись сюда однажды, я уж точно не намерена отсюда уезжать. Довольно я намаялась, кочуя с места на место, пока не нашла тебя. Путешествия страшат меня – ведь я сроду не покидала Фив, шагу не сделала за городские ворота!

Вот так Мути утешила меня и развеселила своим брюзжанием. Думаю, что только благодаря ей я вступил в новую жизнь и начал писать: ведь было бы просто неблагодарно с моей стороны – умереть и бросить ее одну в ссылке в дни ее старости. Она подбадривала меня в моем труде, и я усердно водил своим тростниковым пером, однако сама Мути читать не умела и, я знаю, втайне считала писание глупым чудачеством. Но ей хотелось, чтобы у меня было занятие, которое делало бы мое существование в изгнании осмысленным, и поэтому она следила, чтобы я не засиживался за писанием в сумерках и не портил себе глаза, но занимался своим делом размеренно, отдыхая время от времени и угощаясь вкуснейшими блюдами, которые она мне готовила. Выполняя свое обещание, она обременила фараоновых стражей работой, сделав их жизнь невыносимой, отчего они кляли Мути за ее спиной и называли ее ведьмой и чудовищем. Но перечить ей они не решались, ибо, когда они набирались для этого храбрости, Мути обрушивалась на них с бранью, и ее язык был острее жалящей пики, которой шпыняют быков, чтобы те тащили волокуши, – она, например, не забывала упомянуть ту штуку, которые мужчины скрывают под платьем, и все в таком роде, так что стражи от стыда не знали куда девать глаза и только ковыряли босыми пальцами землю.

Думаю, однако, что влияние Мути для них было полезно: она постоянно находила им занятия, так что время их службы при мне текло быстро; к тому же у них не было лишнего мгновения, чтобы проклинать меня или замышлять мое убийство, дабы, избавившись от меня, вернуться в Фивы – они молили только об отдыхе. Мути вознаграждала их усердие, выпекая им отменный хлеб и ставя для них в поместительных корчагах густую брагу, с ее огорода они получали свежие овощи, и она научила их разнообразить свой стол, так что хвори, терзавшие их предшественников и проистекавшие от однообразной пищи, благополучно их миновали. Всякий год в пору снаряжения кораблей в Пунт Каптах по собственному почину присылал нам из Фив караван ослов со всяческим добром и приказывал своим писцам отправлять мне послания с описанием всех происходящих в городе событий. Так что моя жизнь не была уж вовсе жизнью в мешке. Из всего этого мои стражи извлекали несомненную пользу: благодаря Мути они приобрели полезные навыки, а благодаря моим подаркам сделались относительно богаты, так что они не слишком тосковали по Фивам.

Теперь, рассказав обо всем этом, я чувствую, что очень устал от писания и глаза мои утомлены. Кошки Мути вспрыгивают мне на колени и трутся мордочками о мою руку, держащую перо, так что мне невозможно продолжать. Мое сердце также утомлено долгим рассказом, и тело мое устало и жаждет вечного покоя. Быть может, я не знал счастья, но я не так уж несчастлив в своем одиночестве, и чем глубже было мое одиночество, чем отчужденнее от людей я был, тем яснее видел их и их дела и суетность этих дел. Ибо суетны дела человека во все дни его жизни.

Да будет благословен этот папирус и это перо – они подарили мне возможность снова ощутить себя маленьким мальчиком и спуститься вниз по реке в просмоленной тростниковой лодочке, не ведая еще о печалях этого мира и скорби преумножающего знания. Опять я был ребенком в доме отца моего Сенмута, и слезы Мети-потрошильщика рыбы снова падали горячими каплями мне на руки. Я брел по дорогам Вавилонии с Минеей, и прекрасные руки Мерит обвивали мою шею. Я плакал со скорбящими и раздавал зерно беднякам. И все это я буду помнить, а совершенное мною зло и горечь моих утрат я помнить не хочу.

И вот, все это написано мною, Синухе-египтянином, ради меня самого. Не ради богов, не ради людей, не ради того, чтобы мое имя сохранилось на вечные времена, но ради меня, ничтожного смертного, ради моего сердца, чья мера уже полна. Я не могу надеяться, что написанное мною сохранит мое имя, я знаю, что стражники уничтожат все эти свитки, как только я умру. Они уничтожат свитки и разрушат до основания стены моего дома, выполняя волю Хоремхеба, но я не могу сказать, что это огорчает меня: после всего, что мне довелось изведать, я не слишком стремлюсь к увековечиванию своего имени.

И тем не менее я бережно храню все пятнадцать свитков моих писаний, для каждого из которых Мути сплела прочный покров из пальмовых волокон; свитки в этих покровах я поместил в серебряный ларец, его поставил в ларец из твердого дерева, тот – в закрытый медный ларь, совершенно так же, как поступили с божественными свитками Тота, заключенными когда-то в ларцы и опущенными на дно реки. Спасутся ли таким образом мои свитки и сумеет ли Мути спрятать их в моей могиле – я не ведаю, и мне это, пожалуй, безразлично.

Ибо я, Синухе, человек, и я жил в каждом, бывшем до меня, и буду жить в тех, кто придет после меня. Я буду жить в их плаче и радости, в их скорби и страхе, в добром и злом, в праведном и нечестивом, в слабом и крепком. Я, человек, буду жить вечно в других людях, и поэтому я не хочу ни жертвоприношений на моей могиле, ни бессмертия для моего имени. Так записал Синухе-египтянин, Тот который был одинок во все дни своей жизни.