Центрального рынка и торговцы – утренняя рюмочка и божоле.
Часовня Сент-Шапель. Туманы – воздушные пути и фонари.
Леже. Этот дух – эта метафизическая живопись, которая переосмысляет материю. Занятно: когда начинают переосмыслять материю, постоянным остается лишь то, что являлось видимостью, – цвет.
Тип в пивной, который слышит, как дама звонит по телефону, называя его номер и его имя. Он отвечает. Она говорит с ним так, словно он находится на другом конце провода (семья, все подробности и т. д.). Он не понимает. Вот так.
Бесперспективно.
«Произведения, о которых говорит здесь Ж.М., были сожжены.
Но совершенно ясно, что он с таким же успехом мог их опубликовать и встретил бы только безразличие или возражения, что, в сущности, одно и то же». С.Л.
Чтобы передать пульсацию жизни и дыхание, писать всю жизнь. «Сегодня мне двадцать семь лет» и т. д.
Использовать систему, комментируя (или вкратце все изложить в предисловии).
Испанский солдатик в ресторане. Ни одного слова по-французски, обращается ко мне, страдая без человеческого участия. Эстремадурский крестьянин, борец за республику, концентрационный лагерь в Аржелесе, вступил во французскую армию. Когда он произносит слово «Испания», ее небо отражается в его глазах. У него недельный отпуск. Он приехал в Париж, и город в несколько часов раздавил его. Не зная ни слова по-французски, блуждая в метро, чужой, чуждый всему, кроме родной земли, он мечтает о встрече с однополчанами. И даже если ему суждено сдохнуть под низким небом среди грязных луж, пусть это хотя бы будет рядом с земляками.
Апрель
В Гааге. Человек живет в пансионе, не подозревая, что это бордель. В столовой никогда ни души. Он спускается в халате. Входит какой-то господин в визитке и цилиндре. Он чопорен, степенен и чернокож. Он заказывает самые дорогие блюда. В столовой воркует голубка. Пообедав, господин удаляется, оставив плату на столе. Внезапно наступает тишина. Официант возвращается и приходит в ужас: негр унес в своем шапокляке голубку.
Роман (часть вторая – последствия).
Человек (И.Х.) назначил себе такой-то день для смерти – довольно близкий. И сразу получил удивительное превосходство над всеми общественными и прочими силами.
В метро коротышка военный. Лет сорока. Пытается пригласить на свидание довольно молодую девицу. «Быть может, вы позволите мне зайти к вам через несколько дней, когда я снова буду в городе?» – «Нет, меня брат будет ругать». – «Да, наверно, это вполне естественно, вы правы. А можно вам написать?» – «Нет, давайте лучше где-нибудь встретимся». Он теряется, слыша, что она впрямую соглашается на то, чего он пытался добиться окольными путями. «Да, конечно, конечно. Да, вы правы, совершенно правы, так лучше. Ну-ка, посмотрим. Завтра у нас понедельник… Да, понедельник. Посмотрим, в котором часу. Я пытаюсь сообразить, знаете ли, потому что при моей работе… Да, так завтра понедельник. Давайте в пять?»
Она (с прежней прямотой): Вы не можете попозже?
Он (в том же смятении): Да, да, вы опять правы.
Она: В восемь.
Он: Да, да, в восемь. В «Террасе», если вы не против.
Она: Хорошо.
Он молчит. Но чувствуется, что его внезапно охватил страх, который он тщательно скрывает. Он хочет принять меры предосторожности, чтобы свидание, которого он так легко добился и которое для него так много значит, не сорвалось. «А если вы вдруг не сможете, я вам напишу?» – «Нет, лучше не надо». – «Тогда давайте на всякий случай договоримся о другой встрече, если вы вдруг не сможете завтра». – «Хорошо, в четверг в восемь на том же месте». Он доволен, но вдруг пугается, как бы это второе свидание не обесценило первое, завтрашнее. «Но завтра мы встречаемся непременно, не так ли? Это только на всякий случай». – «Да», – отвечает она. Она выходит на площади Согласия, а он у вокзала Сен-Лазар.
Художник отправляется в Пор-Кро, чтобы делать зарисовки. Там так красиво, что он покупает дом, убирает свои картины и больше к ним не притрагивается.
Почувствовать в «Пари-Суар» все сердце Парижа и его гнусный дешевый дух. Мансарда Мими превратилась в небоскреб, но сердце осталось прежним. Оно развращено. Сентиментальность, тяга к ярким цветам, самолюбование, все эти сомнительные прибежища человека в городе, столь суровом к человеку.
Вы не писали бы столько об одиночестве, если бы умели извлекать из него все возможное.
«Я, – говорит он, – человек обоняния. А это чувство не годится ни для какого искусства. Только для жизни».
Новелла. Священник в провансальской деревне, довольный своей участью. По случайности присутствует при последних минутах осужденного на смерть. Утрачивает веру.
Апрель
Предисловие к Террачини. …Многие из нас тоже тоскуют по изгнанничеству, питают к нему пристрастие. Земли Италии и Испании воспитали столько европейских душ, что стали достоянием Европы, всей мыслящей Европы, которая всегда будет одерживать верх над Европой, выкованной оружием. В этом, быть может, значение этих страниц. Но так обстояло дело уже двести лет назад. Так оно обстоит и сейчас. И ни в коем случае не надо терять надежду, что так будет обстоять дело и в тот день, когда на руинах в конце концов распустятся цветы.
2-я серия. Для Дон Жуана. Смотри «Ларусс»: монахи-францисканцы убили его и распустили слух, что Командор его испепелил. Последний акт. Обращение францисканцев к народу: «Дон Жуан уверовал» и т. д. «Слава Дон Жуану».
Предпоследний акт: вызов Командору, который не приходит. Горечь от сознания собственной правоты.
2-я серия. Для Дон Жуана.
(Святой отец и Дон Жуан выходят из покоев Дон Жуана, и тот провожает монаха к двери.)
Начало I.
Монах-францисканец: Так вы ни во что не верите, Дон Жуан?
Дон Жуан: Напротив, святой отец, верю в три вещи.
Монах: Можно узнать, в какие?
Дон Жуан: Я верю в храбрость, ум и женщин.
Монах: В таком случае мне ничего не остается, кроме как пожалеть о вас.
Дон Жуан: Да, если счастливый человек достоин жалости, святой отец.
Монах (в дверях): Я буду молиться за вас, Дон Жуан.
Дон Жуан: Благодарю вас, святой отец. Я вижу в этом проявление отваги.
Монах (мягко): Нет, Дон Жуан, здесь проявляются два чувства, которых вы упорно не признаете: милосердие и любовь.
Дон Жуан: Мне ведомы только
