Недели через две после прибытия в Мондорф мне сказали, что меня переводят в другое место. С того момента американцы стали относиться ко мне с чуть большим уважением, а многие из моих товарищей по заключению восприняли эту весть чересчур оптимистично. Они решили, что меня призывают помочь в восстановлении Германии, ибо еще не привыкли к мысли, что без нас вполне можно обойтись, и просили передать приветы друзьям и родственникам. У входа в отель меня ждал автомобиль, на этот раз не грузовик, а лимузин, и сопровождал меня не военный полицейский с автоматом, а лейтенант, почтительно отдавший мне честь. Мы двинулись на запад мимо Реймса к Парижу. В центре города лейтенант остановил машину у административного здания и вскоре вернулся с картой и новыми приказами. Мы поехали по набережной вверх по течению Сены, и я, разволновавшись, решил, будто меня хотят заключить в Бастилию, совершенно забыв, что ее давным-давно снесли. Лейтенант начал нервничать – он сверял названия улиц с картой, и я с облегчением понял, что он заблудился. Вспомнив свои школьные познания, я на ломаном английском предложил свои услуги, и после некоторых колебаний лейтенант сказал, что мы направляемся в отель «Трианон-Палас» в Версале. Я прекрасно знал дорогу, ибо останавливался там в 1937 году, когда проектировал немецкий павильон для Всемирной Парижской выставки.
Роскошные лимузины и почетный караул у входа указывали на то, что отель предназначен для персонала штабов союзных войск, но никак не для военнопленных. И действительно, там разместилась штаб-квартира Эйзенхауэра. Сопровождавший меня лейтенант исчез внутри здания, а я из машины тихонько наблюдал, как по лестнице один за другим поднимаются генералы. После весьма долгого ожидания какой-то сержант проводил нас по аллее мимо лужаек к маленькому замку с распахнутыми воротами. В Шене, в маленькой комнатке третьего этажа с тыльной стороны здания, я провел несколько недель. Обстановка была спартанской: армейская койка и единственный стол. Окно было забрано колючей проволокой, у двери дежурил вооруженный часовой.
На следующий после прибытия день мне представилась возможность полюбоваться и фасадом этого маленького дворца. Окруженный старыми деревьями, он стоял в крошечном парке, а за высокой оградой простирались сады Версальского дворца. Прекрасные скульптуры XVIII века создавали идиллическую атмосферу. Мне разрешали гулять полчаса в день – разумеется, в сопровождении вооруженного солдата. Общаться с другими заключенными запрещалось, однако за несколько дней я кое-что разузнал. Почти все обитатели замка были ведущими инженерами и учеными, специалистами в сфере сельского хозяйства и железных дорог. Был среди них бывший министр Дорпмюллер. Я узнал профессора Хейнкеля, авиаконструктора, и одного из его ассистентов. Я также мельком видел многих других, с кем приходилось работать. Через неделю постоянная охрана была снята, и мне разрешили свободно гулять по прилегающей территории. С того момента мое монотонное одиночество закончилось, а душевное состояние улучшилось. Появились новые заключенные – несколько сотрудников моего министерства, в том числе Френк и Заур. К нам также присоединились офицеры технических служб, американцы и британцы, желавшие расширить свои знания о немецкой военной промышленности. Я и мои сотрудники подумали и решили, что должны поделиться с ними опытом в области производства вооружений. Я мало разбирался в технологических процессах, Заур тут мог принести гораздо большую пользу.
Я был чрезвычайно благодарен коменданту, британскому майору парашютно-десантных войск, пригласившему меня на автомобильную прогулку и тем самым спасшему от скуки. Мимо дворцовых садов и парков мы доехали до замка Сен-Жермен, прекрасного творения Франциска I, а оттуда вдоль Сены – до Парижа. Мы миновали «Кок Арди», знаменитый ресторан в Буживале, где я провел столько чудесных вечеров с Корто, Вламинком, Деспио и другими французскими художниками. На Елисейских Полях майор предложил прогуляться, но я отказался в его же интересах, ведь меня могли узнать. Мы пересекли площадь Согласия и повернули на набережную Сены. Здесь народу было меньше, и мы отважились пройтись, а затем через Сен-Клу вернулись в тюрьму-дворец.
Несколько дней спустя во двор замка въехал большой автобус с новыми «туристами». Среди них были Шахт и генерал Томас, бывший начальник управления вооружений ОКВ – как и многие другие вновь прибывшие, освобожденные американцами из немецких концлагерей в южном Тироле. Их сначала отправили на Капри, а затем перевели в наш лагерь. Говорили, что среди них был и пастор Нимёллер, много лет проведший в концлагере. Я не знал его лично, но среди новичков был хрупкий седовласый старик в черном костюме. Мы с Флеттнером и Хейнкелем решили, что это и есть Нимёллер, и искренне посочувствовали изможденному, исстрадавшемуся человеку. Флеттнер подошел к нему, чтобы от нашего имени выразить сочувствие, но не успел сказать и пары слов, как старичок воскликнул: «Тиссен! Моя фамилия Тиссен! А Нимёллер стоит вон там». Нимёллер, моложавый и спокойный, курил трубку. Яркий пример того, как должно переносить тяготы долгого тюремного заключения. Позже я часто вспоминал о нем. Несколько дней спустя автобус снова появился в нашем дворе и увез своих пассажиров. Остались только Тиссен и Шахт.
Когда штаб Эйзенхауэра перебазировался во Франкфурт, у нашего замка появилась колонна из примерно десятка американских военных грузовиков. Нас, заключенных, посадили в два открытых грузовика с деревянными скамьями. В остальные машины погрузили мебель. Когда мы проезжали через Париж, на каждом перекрестке собиралась толпа, выкрикивавшая оскорбления и угрозы в наш адрес. Восточнее Парижа мы остановились на отдых. Охранники и пленные мирно сидели бок о бок. За первый день мы должны были доехать до Гейдельберга, но я рад, что мы так туда и не добрались, – мне было бы очень больно ночевать в тюрьме своего родного города.
На следующий день мы приехали в Мангейм. Городок словно вымер – пустынные улицы, разрушенные здания. На обочине символом поражения стоял немецкий рядовой в драной военной форме, давно не брившийся, с картонным коробом за спиной. В Наухайме наша колонна съехала с шоссе, и вскоре крутая проселочная дорога привела нас в замок Крансберг. Зимой 1939 года я перестраивал этот огромный замок, находившийся всего в пяти километрах от Ставки Гитлера, под штаб Геринга. Для многочисленных слуг Геринга пришлось добавить двухэтажное крыло, где нас теперь и разместили.
В отличие от Версаля здесь не было колючей проволоки, а из окон верхнего этажа, даже из крыла, предназначенного для слуг, открывался прекрасный вид. Кованые железные ворота, изготовленные по моим эскизам, никогда не запирались, и нам разрешали свободно расхаживать по территории замка. Пять лет назад я разбил чуть выше замка сад, окруженный метровой оградой. Здесь мы могли растянуться на траве и полюбоваться роскошными лесистыми склонами Таунуса и дымящимися трубами раскинувшейся внизу деревушки Крансберг.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
