Это не женщина передо мной, а старуха. Пот заливает ее лицо, пальцы скрючились, сжимая руку спящей Л’Афалии, глаза словно выцвели от боли. Она хнычет, как маленький ребенок, лежа в несвежей постели, и даже отсюда я вижу, что черты ее лица заострились — верный признак приближающейся смерти.
— Все плохо? — спрашиваю я, и Л’Афалия тут же пробуждается и медленно кивает, не сводя с Инетис глаз.
— Он слишком рано родится, — говорит она сонно, с трудом подбирая слова. — А тело еще не свободно от яд, оно не сильное, а совсем слаб. Боль слишком много для нее.
— Сколько еще это может продолжаться?
— Еще долго. Боли мало — толку много. — Она поудобнее усаживается на своей лежанке, которую пододвинула вплотную к кровати Инетис. — Ребенок не двигаться внутри. Сидит и не двигаться.
— Я не выдержу больше, — начинает шептать Инетис. — Я не выдержу… я не выдержу… я не выдержу…
Она снова заходится криком, и я едва не выскакиваю прочь, зажав уши, и только боль Цилиолиса, который сейчас тоже ощутил эту боль, заставляет меня остаться. И Унна ощутила… и понимает ли она, что происходит, и пришел ли кто-нибудь ей на помощь?
Я чувствую, что готов снова подступить к Инетис и трясти ее, чтобы заставить ее возвратить сюда Унну, и только собрав все силы, заставляю себя остаться на месте и успокоиться.
— Мне нужна Энефрет, — плачет Инетис. — Мне нужна Энефрет, чтобы она сказала мне, что все будет хорошо. Я уже не верю, что переживу это.
— Инифри не покинет тебя, син-фира, — тут же говорит Л’Афалия, гладя ее по руке. — Она дала мне сбежать через река, полная серой воды. Она не дала копье пробить меня насквозь. Она не дала Серпетис убить меня. Она не дала темволд убить меня…
— Зачем ты звала меня, Инетис? — спрашиваю я, прерывая это воспевание Энефрет.
Я вижу, как Инетис собирается с силами, дышит полной грудью, чтобы суметь сказать все сразу, пока боль снова не подступила к ее нутру:
— Это не из-за меня… Избранный показал мне город, и я хочу, чтобы ты предупредил людей Асморанты… Пока была метель, к восходной стороне подошло новое войско. Их в два раза больше, чем тех, что уже стоят здесь, и они ведут зеленокожих. Они ждали подкрепления с той стороны реки.
Она откидывает голову и закрывает глаза, и я вижу, как из них катятся слезы.
— А я обещала людям щит.
— Надо предупредить людей, — говорю я, не позволяя себе задумываться о том, что только что услышал.
Я не могу позволить себе сожалеть о щите, ребенке, Унне… Я выскакиваю из дома, ища глазами любую свободную лошадь, и как будто бы везет — почти сразу же я замечаю в клубах снежной пыли летящего к укреплениям скакуна. Я почти напрыгиваю на лошадь, и та истошно ржет, едва не скинув всадника в снег.
— Куда направляешься?
— Пошел прочь! — рычит он и замахивается на меня мечом. — Смерти ищешь?
— Я — син-фиоарна Асморанты, — рычу я в ответ.
— А я — нисфиур, — рявкает он и срывается с места так быстро, что я не успеваю запомнить его лица.
С проклятьями я оборачиваюсь сначала в одну, потом в другую сторону. Дорога пуста, мягкие снежинки, словно издеваясь, пытаются упасть мне прямо в глаза. Медленно светает, но небо не становится выше. Набитый снегом мешок так и висит над городом, разве что дыра в нем стала гораздо меньше, и снег едва сыплет. Я обхожу оба дома раз за разом, но лошадей в конюшне нет, и по дороге никто не едет. Холод пробирается под корс, и вскоре я перестаю чувствовать пальцы рук.
Но стоит мне открыть дверь, чтобы вернуться в дом, как мимо проносится взмыленная лошадь.
— Стой! Стой же! — кричу я, выбегая, и на этот раз всадник останавливается. Я подбегаю к нетерпеливо гарцующей лошади и выпаливаю известие, даже не спросив, куда направляется этот вестник.
Он кивает:
— Я передам. Разведка донесла, что с севера заходит вооруженный отряд. Фиур ночевал в своем доме, сейчас я везу донесение к южным укреплениям. Я передам.
— Как зовут тебя, воин? — спрашиваю я.
Он называет тмирунское имя, которое я забываю сразу же, как забегаю внутрь. Цилиолис и Инетис кричат так громко, что мне хочется тут же вернуться обратно, в снег и холод.
Холод, ветер. Где Унна? Что с ней теперь? Инетис бы почувствовала ее смерть? Дала бы Энефрет ей умереть, позволила бы?
Я впервые хочу верить словам Л’Афалии, впервые хочу верить Энефрет и думать, что она не даст Унне погибнуть из-за магии, которая унесла ее неизвестно куда.
Цилиолис бредит и постоянно повторяет «одеяло, одеяло», хоть уже обливается потом под грудой одеял, которые на него накинули заботливые лекарки. Он не приходит в себя со вчерашнего дня, и девушки говорят, что так лучше.
— Одеяло, одеяло, — снова говорит он с усилием, и открывает глаза, глядя мне в лицо, но не видя его. — Сожгите. Сжечь одеяло. Серпетис.
Он как будто понимает, что говорит, и я подхожу ближе, отстраняя лекарку, которая хочет снова укрыть его.
— Нет. Ему не холодно. Отойди, тут что-то другое, разве ты не слышишь?
— Он просил сжечь одеяло и вчера, но потом пропотел и стал спокойнее, — говорит она.
Вчера? Разве мы здесь уже не тысячу дней, разве Инетис не кричит уже
