жене короля Генриха так как благодаря богобоязненной Матильде память о той поблекла, но все-таки люди знают и помнят прекрасную Гатебургу! Не всегда наш императорский род был так предан костелу, так набожен и богобоязнен, как теперь. Это было в то время, когда Генрих прославился победой над Гломегами и взятием их земель, расположенных по берегам Лабы… В старой части города Мерзебурга жил некий Эрвин, которому принадлежал почти весь старый город… У него были две дочери, из которых одна, Гатебурга, славившаяся своей красотою и овдовев очень молодою… прикрылась монашеским платьем… Все-таки, когда красивый Генрих предложил ей свою руку, она предпочла выйти за него замуж, чем исполнить данный ею обет. Но когда об этом узнал преподобный Сигизмунд, Гальберштадский епископ, он позвал незаконных супругов на суд собора и пригрозил им отлучением…
Насилу Генрих упросил епископа, чтобы дело отложили до его приезда. Но дело затянулось, и у Генриха родился сын Таммо. И жил Генрих с прелестной Гатебургой, пока не познакомился с младшей и привлекательной Матильдой… И только тогда, когда его сердцем завладела юная и обладающая при этом большими деньгами девушка, Генрих вспомнил, что его первый брак незаконный и грешный, и, бросив старшую Гатебургу, женился на Матильде, матери императора Оттона.
— Это не тайна ни для кого, — вдруг серьезно проговорил старший священник, — людям свойственно делать ошибки… но лучше поправить их поздно, чем продолжать жить в грехе… Что касается богобоязненной Матильды…
— Я преклоняюсь перед этой дамой, — перебил его Вигман, — но когда славят добродетели Генриха, то отчего бы мне не вспомнить о его легкомыслии?
— О человеческом легкомыслии, — ответил священник, — лучше молчать, чтобы другие не осмеливались ему подражать.
— Досточтимейший отец, — ответил Вигман, — ни молчание не поможет, ни болтовня не повредит, люди всегда останутся только людьми… А разве поведение нашего теперешнего властелина не подлежит никакой критике?
Этот вопрос, сделанный в очень шутливом тоне, был встречен общим молчанием; только хозяин дома, посмотрев исподлобья на императорского родственника, проворчал:
— А в чем вы его упрекаете?
— Да разве он не коварно поступил, отбивая красавицу-вдову Людовика Лангобардского, на которой должен был жениться Беренгари?
— Как отбил? — перебил его Гозберт. — Беренгари ведь заключил Аделаиду в темницу, морил ее голодом и силою хотел заставить любить себя. Ее освободил из жалости наш император… который по дороге в Рим забрал ее с собою, а когда убедился, что и она его любит, то почему же им было не соединиться?…
— Как отец, так и сын, — с иронией заметил Вигман, — особенно были расположены к красивым и богатым вдовам… Прекрасная Аделаида могла дорого обойтись Отгону, так как сын восстал против этой женитьбы, боясь, что от нее могут появиться дети, и тогда часть наследства перейдет к ним…
— Отчего вы лучше не говорите о великих заслугах нашего властелина, — вмешался священник, — о его храбрости, добродетели, о его необычайной отваге, благородстве, о том, как он сумел усмирить сына и покорить Беренгари, покорить всех своих врагов, отогнать угров, расширить границы своего государства и, овладев столицей мира, Римом, надел императорскую корону…
— Отец мой, — воскликнул Вигман, — пока человек живет, дело не кончено… Милостивейшему цесарю уже два раза пришлось ездить в Рим, чтобы навести порядки и одних свергнуть, а других посадить на апостольском троне… Кто знает, что еще может произойти?
— Пусть Бог хранит нас от измены и зла! — воскликнул граф Гозберт.
Вигман ехидно улыбнулся.
— Здесь на востоке много еще осталось работы, — сказал он. — Хотя чех Болько и помогал нам сражаться с уграми, но ведь это так же близко его касалось, как и нас, а кто его знает, с кем он завтра побратается?… Не ручаюсь, что он не пойдет против нас с теми же уграми… А со славянами разве мало хлопот и на долгое время…
Гозберт улыбнулся.
— Мы их не боимся ничуть. Как мы взяли Болька Лютого, так точно усмирим и Полянского Мешка.
Вигман рассмеялся.
— Благородный граф и мой хозяин, — сказал он, — не идет мне, пользуясь вашим гостеприимством, колоть вам глаза костью… Но все эти славяне, поляне, вильки, многоженцы и как их там еще зовут — все-таки это для нас доходная вещь… Они — пруд, в котором водится рыба. Если Герону или вам нужна к столу рыба, вам подают лошадь, и вы едете ее ловить в пруду. Если вам нужна женщина, так их у вас большой выбор; нужны батраки — и тех вам доставляют леса и селения… то же самое — скот, овцы и мед, и всякая добыча…
У Гозберта на лице появилась неприятная улыбка, а Вигман, не обращая на это внимания, продолжал говорить:
— Мне кажется, милостивый граф, что если бы со стороны славян и полян было все спокойно, и если бы они все приняли крещение и заключили мир, то этим самым вам был бы причинен большой вред…
— Дай-то Бог, — сказал один из духовников, — чтобы они приняли святое крещение!..
— А что делал бы на восточной границе или как бы вышел из такого положения благородный Гозберт?… Или наконец такой, как я, Вигман, отвергнутый императором? Как знать, может быть, и ему нужны были бы славяне…
Гозберт, попивая мед из кубка и крутя ус, сидел, задумавшись.
— Что касается всех славян, — сказал он, — об этом нечего беспокоиться, далек тот момент, когда они решатся принять крещение… В Чехии, где насильно строят костелы, в лесах по-старому приносят жертвы, и народ крепко стоит за своих богов и не так скоро им изменит.
Власт, до сих пор сидевший молча, не мог больше удержаться и тихо сказал:
— Бог даст, все это изменится.
Священники и Гозберт посмотрели на него, а Вигман с явным презрением смерил глазами молодого ксендза, по-видимому, ничуть не считаясь с его мнением.
— А как же это должно измениться?… — спросил Гозберт.
— Ведь это уже не тайна, что князь Мешко женится на дочери чешского Болька, Дубравке, а она ведь христианка… Бог даст, с ней войдет к нам вера Христова и распространится по всей стране.
Когда Власт произнес слова — к нам, — все присутствующие стали на него смотреть с любопытством, а Вигман просто впился глазами.
— Мы нуждаемся в энергичных и отважных миссионерах… — прибавил Власт, — в особенности в таких, которые бы знали местный язык и могли обращаться со словом к народу.
— Пройдет сто лет, сотни духовников пропадут там, — начал Вигман, — а вы с вашими слепыми дикарями не прсзреете. Славянин, как щенок, родится слепым, но собака скоро прозревает, а он навсегда остается слепым…
Власт покраснел, сразу не
