Хотя это предложение и казалось несколько странным, оно ярко свидетельствовало, сколь прочной была репутация Эйнштейна как героя мирового еврейства. Это предложение “олицетворяет самое глубокое уважение, какое еврейский народ может оказать одному из своих сынов”, – так писал Эбан.
К приезду посланника Эбана Эйнштейн уже приготовил заявление с отказом от этого поста. “Я всю жизнь был юристом, – пошутил гость, – но еще ни разу меня не опровергали до того, как я имел возможность изложить дело”.
Он “глубоко тронут” этим предложением, написал Эйнштейн в приготовленном письме, и “в то же время огорчен и смущен”, поскольку не принимает его. “Всю мою жизнь я имел дело с объективной реальностью, поэтому у меня нет как естественной склонности, так и надлежащего опыта обращения с людьми и выполнения обязанностей, возлагаемых на официальных лиц, – объяснял он. – Меня еще больше огорчают эти обстоятельства, поскольку моя принадлежность к еврейскому народу стала для меня самой прочной социальной связью, когда я с абсолютной ясностью осознал, сколь ненадежно наше положение среди других народов мира”45.
Идея предложить Эйнштейну стать президентом Израиля была разумной, но и Эйнштейн был прав, поскольку понимал, что иногда даже самая блестящая идея может оказаться очень плохой. Как он заметил со свойственной ему самоиронией, у него не было природной склонности вести себя с людьми так, как того требовала эта роль, а его темперамент не подходил официальному функционеру. Он не был предназначен ни для роли политика, ни для роли чиновника.
Он любил говорить то, что думает, у него не было привычки к компромиссам, необходимой для того, чтобы руководить или просто быть символическим главой сложной организации. Раньше, когда он номинально возглавил кампанию по устройству Еврейского университета, у него не оказалось ни таланта, необходимого для того, чтобы взять на себя руководство этим процессом, ни склонности игнорировать уловки других действующих лиц. Точно так же у него был неприятный опыт общения с командой, занимавшейся созданием Брандейского университета вблизи Бостона, что и заставило его отказаться от участия в этом проекте46.
Кроме того, он никогда не демонстрировал способность чем-либо управлять. Единственной его формально административной обязанностью было руководство новым физическим институтом в Берлинском университете. В этой должности он мало что сделал, кроме того что нанял свою падчерицу на работу в канцелярию и предоставил работу астроному, пытавшемуся подтвердить его теории.
Мощь интеллекта Эйнштейна берет свое начало в его бунтарстве и нонконформизме, в отвращении к любой попытке ограничить его свободу самовыражения. Есть ли что-либо хуже для политика, который должен быть миротворцем? Как он объяснил в вежливом письме одной из иерусалимских газет, поддержавшей его кандидатуру, он не хотел столкнуться с ситуацией, когда ему придется следовать правительственному решению, которое “может вступить в конфликт с моей совестью”.
В обществе, как и в науке, ему было лучше оставаться нонконформистом. “Это правда, что многие мятежники в конце концов становятся ответственными деятелями, – признался Эйнштейн одному из своих друзей, – но я не могу заставить себя поступить так”47.
В глубине души Бен-Гурион был этому рад. Он начал понимать, насколько эта идея неудачна. “Скажите мне, что делать, если он согласится! – шутил он со своим помощником. – Я должен был предложить ему этот пост, потому что иначе сделать было нельзя. Но, если бы он согласился, нас ожидали бы неприятности”. Двумя днями позже, когда посол Эбан столкнулся с Эйнштейном на торжественном обеде в Нью-Йорке, он был рад, что вопрос уже исчерпан. Эйнштейн был без носков48.
С Робертом Оппенгеймером, 1947 г.
Глава двадцать четвертая
Красная угроза. 1951-1954
Розенберги
Стремление создать водородную бомбу, растущий накал антикоммунистических страстей и будто сорвавшиеся с цепи расследования сенатора Джозефа Маккарти в сфере безопасности – все это омрачало жизнь Эйнштейна. Атмосфера напоминала 1930-е годы, когда нарастали нацизм и антисемитизм. “Немецкая катастрофа прошлых лет повторяется, – жаловался он королеве-матери Бельгии. – Люди молча соглашаются и, не сопротивляясь, присоединяются к силам зла”1.
Он пытался пойти на компромисс, заняв позицию между теми, кто не любил Америку, и антисоветчиками. С одной стороны, он критиковал своего соавтора Леопольда Инфельда, просившего поддержать заявления Всемирного совета мира, который, как небезосновательно считал Эйнштейн, находился под влиянием Советов. “С моей точки зрения это в большей или меньшей степени пропаганда”, – сказал он. Точно так же он отказал группе русских студентов, пытавшихся уговорить его присоединиться к протесту против (как они утверждали) использования американцами биологического оружия в Корейской войне. “Вы не можете от меня ожидать, что я буду протестовать против события, которое, возможно и даже весьма вероятно, не имело места”, – ответил он2.
С другой стороны, Эйнштейн не стал подписывать петицию, которую распространял Сидни Хук, где как предатели осуждались те, кто обвинял в подобных действиях Америку. Экстремизм в любых формах его не привлекал. Он сказал об этом так: “Каждый ответственный человек должен стараться способствовать умеренности и более объективному взгляду на вещи”3.
Считая, что это и является спокойным проявлением умеренности, Эйнштейн написал частное письмо, ходатайствуя об отмене смертного приговора Юлиусу и Этель Розенбергам, осужденным за передачу атомных секретов Советскому Союзу. Это событие разделило страну, накалив страсти так, как это редко случалось до наступления эры кабельного телевидения. Эйнштейн заявлений не делал. Вместо этого он послал письмо судье Ирвингу Кауфману, пообещав не публиковать его. Эйнштейн не спорил с тем, что Розенберги виновны. Он просто убеждал, что смерть – слишком суровое наказание в случае, когда дело до конца не ясно, а его исход определен скорее массовой истерией, чем объективностью4.
В лучших традициях того времени судья Кауфман переправил частное письмо в ФБР. Там не только присоединили его к досье Эйнштейна, но и назначили расследование с целью определить, можно ли это письмо истолковать как предательство. Через три месяца Гуверу был отправлен доклад, где сообщалось, что новых обличительных свидетельств не обнаружено, но письмо в досье осталось5.
Когда судья Кауфман все же приговорил Розенбергов к смерти, Эйнштейн обратился к президенту Гарри Трумэну, которому предстояло вскоре покинуть Белый дом, с просьбой смягчить приговор. Черновик письма он написал сначала по-немецки, а затем по-английски на обратной стороне обрывка бумаги, покрытого множеством уравнений. Надо думать, что, поскольку об этих уравнениях никто больше не слышал, они, вероятно, ни к чему толковому не привели6. Трумэн оставил решение на усмотрение нового президента Эйзенхауэра, который санкционировал исполнение приговора.
