все тотчас замерло – очевидно, из-за поднятой мною тревоги. Бежал я во всю прыть и очень скоро наткнулся на распростертое тело: человек в белом лежал в тени – казалось, он был мертв. Я взял его за руку, и, как мне почудилось, пальцы его слегка шевельнулись, но длилось это лишь одну секунду. Глаза и рот были приоткрыты, кровь лилась струей, и глубокие раны на голове выглядели ужасающе – я предположил, что их нанесли коротким кривым деревянным мечом (напоминающим бумеранг); кровь текла из уха и изо рта; никаких признаков жизни не обнаруживалось, и я решил, что передо мной покойник. Я хотел было прислонить тело спиной к дереву, но голова была так изуродована, что я побоялся ее трогать. По обмундированию – хотя шляпы при нем не было – я узнал в убитом доктора Стерка из артиллерийского полка.
Убедившись, что передо мной доктор Стерк, я испугался: доктор обращался со мной из рук вон плохо, и я не скрывал своего возмущения; мне подумалось, что улики против меня будут слишком тяжкими, если я окажусь замешанным в этом чудовищном происшествии, ведь я понятия не имел, кто преступник, а очутился возле тела сразу после совершенного злодеяния. Поэтому я поскорее перебрался через парковую стену, но уже возле Баррак-стрит опомнился, и мне стало не по себе: что, если в раненом еще теплится жизнь и неотложная помощь будет спасительной? Я спустился к берегу и, смывая с рук кровь, по неловкости уронил в воду шляпу – она так и уплыла по течению. Место там было пустынное, от страха я собрался было пуститься вплавь, но передумал и направился к Кровавому мосту.
Чем дальше я уходил, тем сильнее меня грызла мысль о том, что Стерк погибнет из-за моего бесчувствия. Хотя я и считал его мертвецом, терзания мои были неописуемы. Встретив у таверны „Королевский дуб“ двух солдат, я сказал им, будто случайно подслушал разговор, в котором упоминали офицера, лежащего раненым в Мясницком лесу – недалеко от парковой стены; я дал им полкроны, с тем чтобы они отправились на поиски. Взяв деньги, солдаты обещались исполнить мое поручение.
Я пересек Кровавый мост, сел в карету и поспешил к Льюку Гэмблу. О Стерке я ни словом не обмолвился – это было глупо, но даже Гэмблу я не решался вполне довериться. Я оповестил его о явлении М. М., то есть Мэри Дункан (под этим именем она содержала в Лондоне меблированные комнаты), заручился его профессиональным советом и отплыл в Англию. Арчи Дункан давно покинул Эдинбург, но я разыскал его в Йорке, куда он переселился из Карлайла. Он сильно бедствовал и потому обрадовался, когда узнал от меня, что Мадама сейчас в Дублине, где загребает большие деньги… Когда я вернулся домой, выяснилось, что меня разыскивают как беглого преступника за покушение на Стерка.
Не подозревая о случившемся, я не предпринимал никаких мер предосторожности, мы с Дунканом прибыли поздно вечером и направились прямо в контору Гэмбла, которая и послужила мне убежищем. Я там сидел взаперти и выбрался только однажды: мне пришлось, по необходимости, побывать в Чейплизоде. Я вышел из кареты на повороте дороги у Нокмарунского пруда, в парке. Ночь была ужасная: разразилась метель, помните, когда у Черной скалы потерпел крушение бриг. Я должен был раздобыть кое-какие бумаги, нужные мне для использования против Мэри Дункан. У меня оставался ключ от застекленной двери, внутренний запор был сломан, и я без труда проник в дом. Служанки, однако, засиделись дольше обычного и заметили меня. Я наказал им молчать и благополучно вернулся вместе с бумагами. Рискнув показаться на улице еще раз, я был взят под стражу по обвинению в разбое. На подозрения судью навели слова служанки.
Все это время я находился в тюрьме. Дата моего ареста и дата освобождения приведены ниже.
На этом черновой набросок оканчивается, внизу страницы – полагаю, собственноручно – выведены инициалы «Ч. Н.».
Наттер вышел из кареты у Мельниц приблизительно в половине пятого. Он не стал проезжать через весь Чейплизод, а из осторожности, решив как следует осмотреться, приблизился к дому со стороны Нокмарунских парковых ворот. Бедная Салли, словно обезумевшая героиня в трагедии, с неистовым воплем: «О Чарли!» – обвила руками его шею и от радости лишилась чувств. Наттер не произнес ни слова, но на руках отнес «душечку» (как ее обычно называла Магнолия) на диван и, бережно прижимая ее к сердцу, сам вдруг бурно разрыдался. Салли быстро пришла в себя и, заключив дорогого Чарли в объятия, обрушила на него бессвязный поток нежностей и восторгов, привести которые здесь довольно затруднительно. Наттер молчал. Он со слезами на глазах нежно обнимал жену и, неловко улыбаясь, кусая нижнюю губу, вглядывался в милое растерянное лицо, источавшее невыразимую словами привязанность: в каждой знакомой черточке, в каждой морщинке изрезанного временем облика таилась безмерная, бесконечная любовь… В доме царил счастливый переполох: сияющие служанки весело суетились, делали книксены, щебетали приветствия. Праздничный ажиотаж поверг в изумление даже подвыпившего кучера, стоявшего в прихожей.
– О Чарли! Ты теперь будешь со мной, любимый. О, какое чудо – ты, ненаглядный мой Чарли, ты вернулся! Теперь мы никогда, никогда больше не разлучимся! – без конца приговаривала Салли.
В этот благословенный час им казалось, будто мрачная юдоль скорби осталась позади и им суждено жить вечно: не будет отныне ни горя, ни мук, ни прощаний. Разве не дозволяется смертным тешить себя подчас сладостными иллюзиями, обольщаться мимолетными видениями райского блаженства? Так высящиеся вдали горные пики манят истомленных путников предвкушением встречи за рекой, где любящие сольются в нерасторжимом объятии…
Новость не всегда сразу достигает того, для кого она в первую очередь предназначена. С раннего утра
