неравнодушия даже после двадцати лет брака.
Правда, было одно обстоятельство – почти что катастрофическое, которое едва-едва все не разрушило. Но он старался об этом не думать. Что толку об этом думать теперь, когда все уже позади. Когда он мертв.
Он поднялся еще по одной лестнице на второй этаж. Это было подобно восхождению. Тут как раз бы было уместно что-то из Конфуция, какая-нибудь мудрая цитата. Но поповская закваска все еще была сильна. Павел никогда не переставал ощущать ее в себе. Вот и сейчас на ум отчего-то пришла не китайская сентенция, пришли строфы послания апостола Павла к коринфянам, послание это когда-то в юности он по настоянию отца учил наизусть: «Никто не обольщай самого себя. Если кто думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным». «Но почему, с какой стати? – с внезапным раздражением подумал Павел. – Зачем так уничижается главное достоинство человека, мужчины – его ум?»
Он подошел к дверям спальни. Когда домработница писклявым голоском объявляет о том, что «Лидия Антоновна у себя», значит, она здесь. Он распахнул дверь – их помпезная кровать под алым балдахином, антикварная, купленная за двадцать пять тысяч на парижском аукционе, холодный камин – в такой теплый подмосковный вечер никому и в голову не пришло разжечь его, на смятом покрывале книга «Код да Винчи» (его жена – дочь священника – горячо доказывала, что в пику папскому Ватикану ее следует прочитать всем без исключения).
– Лидуша! – позвал Павел Арсеньевич.
И услышал, как в ванной, примыкающей к спальне, шумит вода. Он повернул ручку – заперто.
– Лидуша, ты там?
Ему никто не ответил. Вода шумела все сильнее, внезапно он почувствовал что-то мокрое под ногами. Глянул вниз – струйки воды текли из-под двери.
– Лида, ответь мне! – Он дернул ручку на себя. – Что случилось, открой!
Он забарабанил в дверь кулаками, ногами. Его охватил ужас: что с ней произошло? И главное – когда? Неужели в то самое время, когда он так сосредоточенно, так спокойно отрабатывал приемы кен-до в зале, тренируя тело и волю полированной палкой, заменяющей самурайский меч?
– Лидуша, Лидочка! – Он кинулся к двери. – Эй, кто-нибудь, позовите Ивана снизу, пусть возьмет какие-нибудь инструменты! Скорей же!
Дверь в ванную открыли с помощью садовника Ивана – тот просто выбил итальянский замок. Павел Арсеньевич, шлепая по воде, которая забурлила по полу рекой, кинулся к жене. Она лежала в ванной. Голова ее покоилась на специальной надувной подушке. Розовой такой подушке, кажется, от «Диор». Она была совершенно голой, руки ее были вытянуты вдоль тела, а глаза закрыты. Она точно заснула в этой теплой, напоенной ароматными маслами воде. Он схватил ее, голова ее соскользнула в воду, он испугался, что она захлебнется. На мраморном столике рядом с ванной стояла пустая баночка из-под лекарства. На этикетке было написано «Реланиум».
Первую помощь жене оказал еще до приезда врачей он сам – перевернул ее на живот, уложил к себе на колено, засунул глубоко, как можно глубже два пальца ей в рот, надавил на корень языка. Надавил на шею. Лидия Антоновна захрипела. Она была еще жива. Ее вырвало прямо на его кимоно. И эта рвота была даром божьим, спасением.
А потом сюда, в дом на Новорижском шоссе, прибыли врачи с их клизмами и аппаратом для искусственной вентиляции легких.
Глава 5
ПОЛНОЧЬ В КОРОЛЕВСКИХ САДАХ
Пражское такси неспешно везло Кравченко и Мещерского по крутой улочке, опутавшей холм Петршин. Смеркалось. Проплывали дома, отели, станция фуникулера. Все это терялось в темной гуще королевских садов, в которой тут и там, как светляки на склонах холма, мерцали фонари. Навстречу ехали машины, автобусы, звякая, как консервная банка, проскрежетал на повороте трамвай. Сергей Мещерский в глубине души остро завидовал его пассажирам. «Вот люди едут к себе домой с работы, а мы… Это ж надо до такого додуматься, в такое влипнуть – мы с Вадькой едем забирать мертвеца. Да что, у Чугунова другой работы, что ли, для Вадьки не нашлось?!»
Кравченко отрешенно слушал через свой мобильный какой-то музон, скачанный из компьютера. Мещерский, не в силах более переносить такой его отрешенности, отнял у него наушники. Кравченко, оказывается, слушал Шевчука. В тишине королевских садов хриплый комариный голос еще из той, московской жизни пропел о том, что «Медный Петр добывает стране купорос». А это еще к чему, метафора какого такого плана?!
– Этот Шагарин, он ведь до отъезда нефтяным бизнесом занимался? – спросил он, лишь бы только не молчать.
– Газовым. – Кравченко отключил мобильный. – Вертолетный завод имел свой и еще много, много чего своего.
– А на Украине у него что, тоже был бизнес?
– А как же.
– Он на выборах кого поддерживал: «оранжевых» или же…
– Да какая разница теперь?
Мещерский вздохнул: и правда.
– А когда он умер-то? – спросил он жалобно.
– Неделю назад.
– Неделю?! И до сих пор не похоронен?
– Отдай мне наушники.
– Погоди ты! Слушай, а почему мы не в морг едем, а к ним на виллу? Тебе так его вдова приказала?
– Чугунов.
– А почему мы должны забрать тело ночью?
– Видимо, они считают, что так удобнее.
– Для кого? Вадик, я как-то не врубаюсь. Ну, вот мы сейчас приедем туда и… что дальше?
– Там машина, что-то вроде катафалка. Вдова и сын-пацан. Заберем их, сядем в другую машину и поедем в Мельник, это городишко тут небольшой километрах в тридцати, там есть частный аэродром, где нас ждет частный же самолет. Загружаемся, летим в соседнюю Словакию, в Кошице – полчаса лету всего. Грузимся в машины снова и где-то около трех ночи переправляемся через украинскую границу в районе Перечина. Там нас тоже уже ждут.
– Кто?
– Некто господин Лесюк.
– Вроде читал я что-то про него.
– Сахарный король, заводы у него по производству горилки по всей «незалежной». Ничего себе горилка, я пил. – Лицо Кравченко выражало задумчивую меланхолию. Ничего, кроме задумчивой меланхолии, – ни тревоги, ни беспокойства. Словно так и надо, словно такую работу он выполнял всю жизнь.
– Труп-то там, в гробу, наверняка уже разложился. Червячки-с. – Мещерский поежился.
– Да ты можешь в отель ехать, Серега. Я выйду у виллы, а такси тебя назад отвезет, – Кравченко криво усмехнулся.
– А завтра что же, значит, похороны будут там, на Украине? – Мещерский отреагировал на подначку новым вопросом.
– Угу, с музыкой.
– А где? В каком конкретно месте? В Киеве?
– Возможно, насчет этого Лесюк в курсе. Он все там устраивает.
– А послезавтра мы с тобой, значит, домой?
– Тут направо, а не налево, – сказал Кравченко таксисту.
– Не розумим, – пражский таксист обернулся.
– Направо, панове, – Кравченко показал жестом. – Вот туда.
Такси свернуло к
