Еще более язвительно описание деятельности тюремного священника. «Богослужение состояло в том, что священник, одевшись в особенную старинную и очень неудобную парчовую одежду, вырезывал и раскладывал кусочки хлеба на блюдце и потом клал их в чашу с вином, произнося при этом различные имена и молитвы. Дьячок же между тем не переставая сначала читал, а потом пел попеременкам с хором из арестантов разные церковно-славянские, сами по себе мало понятные, а еще менее от быстрого чтения и пения понятные молитвы. Содержание молитв заключалось преимущественно в желании благоденствия государя императора и его семейства». «Самое же главное действие было то, когда священник, взяв обеими руками салфетку, равномерно и плавно махал ею над блюдцем и золотой чашей. Предполагалось, что в это самое время из хлеба и вина делается тело и кровь, и потому это место богослужения было обставлено особенной торжественностью». Потом «священник, сняв салфетку с блюдца, разрезал серединный кусочек начетверо и положил его сначала в вино, а потом в рот. Предполагалось, что он съел кусочек тела Бога и выпил глоток его крови». Затем «тело» и «кровь» предложены были верующим, после чего «священник унес чашку за перегородку и, допив там всю находившуюся в чашке кровь и съев все кусочки тела Бога, старательно обсосав усы и вытерев рот и чашку, в самом веселом расположении духа, поскрипывая тонкими подошвами опойковых сапог, бодрыми шагами вышел из-за перегородки».
Отрывок этот возмутил Софью Андреевну. Закончив переписывать его, она занесла в свой дневник: «Перечитывала поправленные корректуры „Воскресения“ для Льва Николаевича, и мне был противен умышленный цинизм в описании православной службы. Например, что „священник протянул народу золоченое изображение креста, на котором вместо виселицы был казнен Иисус Христос“. Причастие он называет окрошкой в чашке. Все это задор, цинизм, грубое дразнение тех, кто в это верит, и мне это противное».[600]
Конечно, ни священник, ни дьякон, ни начальник тюрьмы, ни надзиратели, ни заключенные не видят в происходящем святотатства, фарса «за счет Христа». У священников вместо истины – обряды, у чиновников вместо сердца – своды законов. В попытке помочь Масловой и другим заключенным избегнуть злой участи Нехлюдов сталкивается со всеми возможными представителями бюрократии. Вот, например, «муж графини Чарской, отставной министр». «Убеждения графа Ивана Михайловича с молодых лет состояли в том, что как птице свойственно питаться червяками, быть одетой перьями и пухом и летать по воздуху, так и ему свойственно питаться дорогими кушаньями, приготовленными дорогими поварами, быть одетым в самую покойную и дорогую одежду, ездить на самых покойных и быстрых лошадях, и что поэтому это все должно быть для него готово». Комендант Петропавловской крепости, «старый генерал из немецких баронов», получил свою первую награду на Кавказе за то, что под его предводительством «было убито более тысячи людей, защищавших свою свободу и свои дома и семьи». «Потом он служил в Польше, где тоже заставлял русских крестьян совершать много различных преступлений…» Нехлюдов «слушал его хриплый старческий голос, смотрел на эти окостеневшие члены, на потухшие глаза из-под седых бровей, на эти старческие бритые отвисшие скулы, подпертые военным воротником, на этот белый крест, которым гордился этот человек, особенно потому, что получил его за исключительно жестокое и многодушное убийство, и понимал, что возражать, объяснять ему значение его слов – бесполезно». Во главе этих монстров – Топоров – карикатура на обер-прокурора Святейшего Синода Е. Н. Победоносцева. Этот «узкий плешивый череп», эта рука с толстыми синими жилками, губы, растянутые в добродушной улыбке. Холодный, лицемерный, жестокий, стоит он на страже закона.
В строгой административной иерархии «цена» подчиненных зависит от «стоимости» их начальников, на каждой ее ступени человек превращается в чудовище. Галерея их портретов чем-то напоминает «Мертвые души» Гоголя. С каждым следующим визитом Нехлюдов открывает для себя новую низость, глупость, жестокость, взяточничество, расточительство. Гоголь намеревался противопоставить своим монстрам во второй части «Мертвых душ» характеры положительные, что, впрочем, мало ему удалось. Толстой решает в своем романе смешать характеры «светлые» и «темные», ужасающей клике властей предержащих у него противостоит народ. В предыдущих романах он писал только о крестьянах, в «Воскресении» появляются сапожники, каменщики, заводские рабочие, прачки, слуги, осужденные… К этим несчастным жертвам плохо устроенного общества Толстой испытывает уважение и нежность. И если говорит о них с тем же реализмом, что и о представителях высшего общества, то без малейшей иронии. Да и можно ли над ними смеяться? Он показывает их физическую нечистоту самыми темными красками и не видит при этом ничего, кроме их ясной души: Федосья с ее тихим голосом и лучистыми глазами, Тарас с добрыми синими глазами, идущий в Сибирь со своей несправедливо осужденной женою, крестьянин Меньшов с золотым сердцем, чьи глаза тоже полны света. Даже пьяниц и дошедших до скотского состояния людей оправдывает Толстой чрезвычайной нуждой, в которой они живут. Перед читателем проходят силуэты сотен людей, едва обрисованные, но вместе они создают эффект непрестанного своего присутствия на страницах книги. В воспоминаниях видятся Нехлюдову «сапожники, которых он увидал работающих в окне одного подвала; такие же были худые, бледные, растрепанные прачки, худыми оголенными руками гладившие перед открытыми окнами, из которых валил мыльный пар. Такие же были два красильщика в фартуках и опорках на босу ногу, все от головы до пят измазанные краской… В засученных выше локтя загорелых жилистых слабых руках они несли ведро краски и не переставая бранились. Лица были измученные и сердитые. Такие же лица были и у запыленных с черными лицами ломовых извозчиков, трясущихся на своих дрогах. Такие же были у оборванных опухших мужчин и женщин, с детьми стоявших на углах улиц и просивших милостыню. Такие же лица были видны в открытых окнах трактира… У грязных, уставленных бутылками и чайной посудой столиков, между которыми, раскачиваясь, сновали белые половые, сидели, крича и распевая, потные, покрасневшие люди с одуренными лицами».
В партии, с которой шла Маслова, была совершенно особенная группа людей, стремившихся к ниспровержению существующего порядка, – революционеры. В первый раз Толстой так подробно изучает их. Сторонник ненасилия, казалось, он должен испытывать к ним неприязнь, но написаны эти характеры с явной симпатией. Есть среди них аристократы, образованная интеллигенция, чиновники, крестьянин, рабочий. Конечно, самые фанатичные из них ошибаются, провозглашая, что надо работать для масс, ничего от них не ожидая, силой сменить режим, предложив невежественному народу конституцию, которая сделает его счастливым, независимо от него. Но движут ими вовсе не низменные цели. Они умеют страдать, умирать за счастье других. А потому заслуживают уважения автора. Катюша Маслова признается, что «таких чудесных людей, как те, с которыми она шла теперь, она не только не знала, но и не могла себе представить».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
