потолку из круглого накатника, – отвечал бабе и сынам, что тоже сторожко сожидали слов родительских:
– Ноне, мать, тверскому князю надлежит!
И старик отец, недужный уже не первый год, хрипло поддакивал с полатей:
– Михайло-то, Михайло прямой князь! Дюденя, вишь, не забоялси!..
Густой булькающий хрип перебивал окончание речи деда, а внук-подросток уже звонко орал, выбегая из избы, соседскому Петюхе:
– Батя молвит, Михайло Тверской будет нонече князем великим!
Так думали мужики.
И боярам казалось, что за Михайлой ноне крепче всего. Недаром все, кто служил Андрею из пришлых великих бояр, во главе с Акинфом Великим, не куда инуды и не вразброд или порознь, а все, скопом и кучею, поехали в Тверь, под сильную руку тамошнего князя. Впервые так сговорчиво и одною думою, впервые так соборно решала Владимирская земля.
И – как оно еще поворотится у ордынского хана! Но земля хотела и ждала себе сильного и справедливого главы. И всем и по всему: по доблести, явленной в боях, по уму и справедливости, по силе и значению, даже и по тому, как в самом сердце земли, на скрещении всех путей торговых стояла богатая Тверь, – по всему решительно самым достойным, единственным и бесспорным великим князем должен был стать Михайло Ярославич Тверской.
Итак, еще до ханского решения, до приговора Тохты, створилось и в молве и в воле утвержденное соборное решение: земля приняла Михаила.
Не согласен был лишь один человек – Юрий Московский.
Глава 1
– По тебе, дак мне и Переяславля нать было ся лишить! – бешено выкрикнул Юрий.
– Переславль батюшке даден в вотчину и род, – упрямо возразил Александр, – то все по праву!
От тщетных стараний казаться спокойным у него непроизвольно ходил кадык и дергались желваки рта. Он вскидывал подбородок и, страшновато обнажая белки глаз над зрачками, сверху вниз (был выше Юрия) сверкал ими в ненавистное сейчас лицо брата. Худой и мосластый, со смешной редкой бородкой, Александр, однако, статью и означенной уже шириною плеч, а больше всего повадкою напоминал, сам о том не зная, великого деда своего, Александра Невского, который жил так давно и так давно умер, что живых памятух, затвердивших его облик, почитай, уже и не осталось на Москве.
Было душно. Настежь раздвинутые слюдяные оконницы почти не давали прохлады. В небе, чуть видном отсюда, громоздились недвижными грудами неживые, будто потускневшие от обливающего их злого солнца, высокие облака. От горячих бревен, от пересушенных кровель, от слепящего глаза железа на сторожах, что недвижно, посверкивая лезвиями рогатин и начищенными шеломами, пеклись невдалече на городской стене, от жаркого конского и человечьего дыхания, подымавшегося сюда снизу слитною горячею волной, от запахов смолистого перегретого леса из Замоскворечья в окна княжеской палаты струились волны жара. Иван, растерянно озирая старших братьев, то и дело отирал пот со лба, и от духоты, и от душного, грозного спора ему порою становилось нехорошо, в глазах плыло, и мнилось тогда, что Александр с Юрием вот-вот кинутся друг на друга, и тогда… О Господи!
Борис, бледный, стоял, вздрагивая, весь как натянутая тетива. Он тоже изнемогал от жары, и потому, внимательно слушая братьев, сам придвинулся к окошку, ловя скудные дуновения горячего, но все-таки свежего воздуха из Заречья. Он был готов ко всему и напряжен до предела. Ему тоже чудилось, что спор вот-вот перейдет в рукопашную, и тогда, тогда… С кем же он тогда? Юрий был старший и князь, но Александр сейчас и говорил и мыслил по-батиному, и предать его Борис тоже не мог.
Юрий, наткнувшись на нежданное и нелепое сопротивление братьев, рвал на себе воротник, зверем метался по палате, встряхивая рыжею головой, орал в лицо Александру:
– О моих правах Протасия прошай лучше! Мои права – кованая рать Родионова, да оружные полки, да серебро, да скора, да хлеб, да лопоть, что батя скопил! Переславль, молвишь, даден нам по праву? – выкрикивал он, сжимая кулаки. – Дядя Андрей помер вовремя, вот! Батя, пущай, и по праву получил, а ныне на те права кто хошь хер положит! Михайло ярлык получит в Орде, дак не сидеть мне на Переславли ни дня, ни часу! Окинф Великой, гля-ко, и тот зубы точит на переславски вотчины свои! Думашь, стерпят?! Как бы не так!
– Ты почто захватил Можайск? – с упрямой ненавистью перебил брата Александр.
– Тебя не спросил! Може, теперича и Коломну отдать захочешь?
– Михайло нам дядя своюродной, за им пакости николи не бывало! То вся земля скажет! И нам земля не простит! – с угрозой отмолвил Александр.
Юрий наконец оторвал клин ворота. Недоуменно подержав в руке кусок дорогой камки с двумя звончатыми сквозными пуговицами, с отвращением шваркнул себе под ноги. Смолк. И не в крик, а просто, с жалобною страстью, с промельком грусти даже, сказал:
– Батюшка не дожил до великого княженья, дак нам того ся на веки веков лишить?
Иван все так же переводил взгляд с одного брата на другого. У него разом пересохло в горле. Ведь верно… Навек! Раз батюшка не княжил, стало, и им уже доли нет в великом княжении… И как же они? Так всегда помнилось, так ждалось и верилось, что из их семьи великое княжение владимирское не уйдет никогда. Ведь и дед, и дядевья все, и прадед, и прапрадед – все перебывали на золотом владимирском столе!
У Бориса тоже как-то вдруг сникли и опустились плечи. И он, верно, подумал про «никогда»… И лишь Александр, отворотившийся к окну, глухо, с упорным усилием ответил Юрию:
– Все равно! Совесть дороже!
Он вздрогнул, вспомнив, как Юрий, так же вот сжимая кулаки, тогда, зимой, после переславльского снема, проводив последний княжеский обоз беспощадным взглядом своих голубых глаз, сказал, стоя на крыльце: «Не отдам Переславля! Плевал я на всех! И данщиков Андреевых не пущу, и даней давать не буду! Пущай што хотят, то и творят!» Обещание свое Юрий сдержал. Правда и то, что его спасла смерть великого князя Андрея, не то, пожалуй, и с батиным серебром не сдюжили бы противу всей-то Володимерской земли… Неужели и нынешнее свое обещание Юрий сдержит? И братья, понурившие головы с последних слов Юрьевых, видел он, уже отступились от него, Александра… А батюшка еще заклинал быти всема вместях…
– Прошай бояр! Что оне порешат! – отмолвил наконец Александр сурово.
– Протасия с Бяконтом? – живо вскинулся Юрий.
– И иных прочих. С Тверью спорить – все ся главами вержем!
Глава 2
Словно тонкая струйка песка готовой обрушиться лавины, весть
